СОФИЯ

 

Редакция автора от 30.XII.1999

Христианство пришло на Русь. И привело за собой самую совершенную художественную систему — византийскую. Впрочем, совершенная художественная система — это понятие абстрактное. А искусство Византии в X веке имело вполне конкретное выражение. Это блеск разукрашенных мозаиками и росписями византийских храмов. Это — драгоценная церковная утварь. Это — великолепие ромейского двора и роскошь и комфорт царьградских дворцов. Это — ослепительная служба в Святой Софии и знаменитые игрища на константинопольском гипподроме. Об этом мечтали всюду — и в Скандинавии, и во Франции, и в Германии, и в Венеции. Не была оригинальна в этом отношении и киевская знать. Князьям хотелось быть похожими на ромейского императора, обладать его властью, владеть его несметными богатствами. Для средневекового человека личность византийского императора была окружена ореолом сказочности, она знаменовала тот предел мечтаний, дальше которого не шла фантазия. Но впрочем тут уж и места фантазии не оставалось. Вот как описывает епископ кремонский Лиутпранд своё посещение императорского дворца (946 г):
«Есть в Константинополе примыкающий ко дворцу дом, размеров и красоты несказанной... Его Константин... воздвиг следующим образом: бронзовое, позолоченное дерево стояло перед троном царя, на ветках дерева сидело множество отлитых из бронзы и позолоченных птиц, каждая из которых пела на свой лад. Трон царя был так устроен, что он мог подниматься на различные уровни. Его охраняли необычайной величины львы, бронзовые или деревянные, мне точно неизвестно, но во всяком случае позолоченные. Они били о землю хвостом, раскрывали пасть и, двигая языком, громко ревели. Здесь именно я предстал пред очи царя. И когда при моём появлении началось рыканье львов и птицы запели на ветках, я преисполнился страхом и удивлением. Приветствовав потом трёхкратным поклонением царя и подняв голову, я узрел того, кто перед тем сидел на небольшом расстоянии от пола, восседающим уже в ином одеянии под самым потолком. И как это произошло, я не мог себе объяснить.»
В этом знаменитом зале с троном Соломона принимали не только Лиутпранда, но и русскую княгиню Ольгу — первую высокопоставленную русскую христианку.
Чудом казалась и знаменитая София Константинопольская — огромный храм, построенный Анфимием из Тралл и Исидором из Милета, стоявший в центре города, на самом высоком из семи холмов, и предназначавшийся для императорских и патриарших церемоний. Император Юстиниан, при котором строился храм, понимал, что делал: «Церковное благоустройство есть опора империи». В главном храме империи и было воплощено мировое величие Византии. Как писал современник постройки — «не человеческим могуществом или искусством, но божьим соизволением завершено такое дело», «место это не извне освещается солнцем, но блеск этот рождается в нём самом», «и кажется, будто купол покоится не на твёрдом сооружении... но золотым полушарием спущенным с неба». «Зрители всё-таки не могут постигнуть искусства и всегда оттуда уходят подавленные непостижимостью того, что они видят».
Известен легендарный летописный рассказ о посылке киевским князем своих людей в разные страны для ознакомления с верой и обрядами различных народов. В Камской Болгарии русским послам не по душе пришлось, что «нет веселья у них, но печаль и смрад великий». У немцев видели службу, но «не видали никакой красоты». У греков в храме св. Софии послов так очаровал церковный обряд, что они не знали, где они — на небе или на земле. «Мы убо не можем забыть красоты тоя». Конечно, не это было причиной того, что Русь приняла христианство греческого образца, но то, что к эстетическому аргументу прибегает летописец для оправдания того, что произошло — показывает, насколько важна была эта красота неизреченная для русских людей.
«Существуют места, разглядывание которых на карте на какой-то миг роднит нас с Провидением. Существуют места, где история неизбежна, как дорожное происшествие, — места, чья география вызывает историю к жизни». Так писал Иосиф Бродский о Константинополе (Византии, Стамбуле, Царьграде). Чем же была Византия? Просто Восточной Римской империей, хранительницей остатков былого величия Рима, более чем на 1000 лет пережившей этой величие? Или просто греческим царством, возникшим в противовес выродившейся античности, поставившей точку в той истории и начавшей историю новую? Или просто городом — средоточием торговли и образованности, среди полудикого населения? Уже из нашего исторического далёка — Византия — это прежде всего культура, перешедшая далеко за границы своего государства и своего времени.
Славянская культура не была полностью готова к приходу изысканной и интеллектуализированной византийской культуры. Эстетические переживания славян были связаны с ощущением человеком своей близости к природе, к земле, как к источнику жизни. Радость этого ощущения составляла основное содержание древнейшего искусства славян. Обострённое ощущение этой таинственной близости придавало своеобразную окраску всей древнерусской эстетике, отличая её от любой другой средневековой эстетики.
Перед византийцем, воспитанным в христианской духе, не стояло проблемы обожествлённой природы. Уже со времён поздней античности и раннего христианства природа в греко-римском мире утратила свой сакральный смысл. В системе христианских ценностей она стоит на одной из низших ступеней. Это специально созданная среда обитания человека, или ублаготворяющая его или наказывающая. Орудие Господа. У христиан понятие прекрасного образовывалось вокруг связи «Человек — Бог». У древних славян — «Человек — Природа». Эта связь не была разрушена христианством, она была одухотворена. Но и связь «человек-Бог» оказалась понятна славянам — во всяком случае понятна если не в философско-религиозном смысле, то как раз в художественном. Христианство на Руси вообще было прежде всего и глубже всего воспринято именно на уровне эстетического сознания. И религия, и философия, и начала многих наук были переняты Русью; в художественной культуре начинают сразу же вырабатываться самостоятельные художественные формы.
Первые века русской средневековой культуры, приходящиеся в основном на период Киевской Руси — время светлой радости узнавания нового, открытия неизвестного. Иными предстали перед славянином и мир природы, и сам человек, и их взаимоотношения, и отношения с духовным Абсолютом, с которым познакомило христианство. История человеческой культуры знает периоды особо светлого взгляда на мир, периоды как бы удивления вселенной, когда восхищение окружающим становится чертой мировоззрения и находит выражение в искусстве. До бесконечности развернулись традиционные, достаточно узкие горизонты — географический и исторический, социальный и духовный. Главное , что принесло христианство, это открытие значимости человека и человечества в окружающем его мире. Человек осознал себя целью и вершиной творения, образом самого Творца, и с непосредственностью радовался этому открытию мира. Это и было причиной взлёта культуры в Киевской Руси.
С принятием новой религии для славян открылась сфера духа. Книжная мудрость, пришедшая вместе с христианством, оказалась источником нового — духовного — наслаждения. По образному выражению летописца Нестора князь Владимир землю русскую «взора (вспахал) и умягчи, рекше крещеньемь просветивъ». Ярослав же, занимаясь активной переводческой деятельностью «насей книжными словесы сердца верных людей, а мы пожинаем, ученье приемлюще книжное». «Велика бо бываеть полза от ученья книжного, книгами бо кажеми (наставляемы) и учими есмы пути покаянью, мудрость бо обретаем и воздержанье от словес книжных. Се бо суть рекы, напаяюще вселеную, се суть исходяща мудрости; книгам бо есть неищетная глубина».
Древнерусские писатели регулярно сравнивают наслаждение от книг со сладостью мёда и сахара, подчёркивая, что сладость книг сильнее. «Сладко бе медвеный сотъ и добро сахаръ, обоего же добрее книгий разум: сия убо суть сокровища вечныя жизни» (Кирилл Туровский). Для русского книжника сравнение своего труда с трудом пчелы, собирающей сладость меда по многим цветам становится традиционным.
Чтение доставляло древнерусскому человеку светлую радость общения с высшими силами. Ничего подобного не наблюдалось у славян по отношению к своим прежним богам. С ними существовали чисто прагматические отношения. Их побаивались, старались умилостивить, приносили им дары и жертвы; к ним обращались с просьбами о помощи, но их могли и высечь, если они, приняв жертву, не исполняли просимого. Вопрос о духовном наслаждении в повестке дня не стоял.
Теперь вместе с книгами особое наслаждение доставляли людям Древней Руси беседы с подвижниками, посвятившими всю свою жизнь духовному служению. Десятки паломников и окрестных жителей постоянно стекались к пещерам и кельям прославленных пустынножителей, чтобы послушать их или спросить о чём-либо или получить благословение. Нестор в «Житии Феодосия Печерского» рассказывает, что и князья, и простые люди всё время приходили к Феодосию, чтобы насладиться «медоточивыми речами» его.
Русичи шли к подвижникам прежде всего не для решения конкретных проблем, а именно за этим — за наслаждением речами, мудростью. Формально они приходили к старцам как правило за каким-либо советом, но фактически мало кто использовал советы эти в практической жизни. Главная цель посещения монастырей, пещер и скитов состояла в желании увидеть и услышать живого носителя святости, получить радость от общения с человеком, знающим некие сокровенные тайны жизни и чего-то иного, что находилось вне этой жизни. Важно было даже не буквальное содержание речи, а скорее интонации, ритм, тембр голоса, нечто существующее где-то между слов — это и была «медвяная сладость». И уходили от подвижников не столько с запасом житейских советов, сколько с просветлённым духом, лёгким сердцем, очищенной и просветлённой душой — духовно обогащённые. Это чисто средневековый тип эстетических отношений.
Особым временем духовной радости могли быть и христианские праздники, когда «небеса веселятся, своя украшающе светила... земля радуется... вся тварь красуется». Конечно, редкий человек Киевской Руси вдумывался в философско-религиозный смысл того или иного праздника, но каждый знал, что празднуется нечто возвышенное и достойное ликования, что есть в празднике что-то возвышающееся над человеческой жизнью, но связанное с нею. Немногое понималось, но многое ощущалось. (Что не мешало на второй день устроить «беззаконную вторую трапезу»).
Такую же духовную радость доставляло и посещение христианских святынь. Игумен Даниил, посетивший в начале XII века Палестину, так описывает эмоции русских паломников, перед которыми открылся вид на Иерусалим: «И бываеть тогда радость велика всякому християнину, видивше святый град Иерусалимъ; и ту слезамъ пролитье бываеть от верных человекъ. Никто же бо можеть не прослезитися, узревъ желанную ту землю и места святаа вида, иде же Христосъ Богъ наш претрьпе страсти нас ради грешных. И идуть вси пеши с радостию великою къ граду Иерусалиму».
Подобные одновременно возвышенные и трагические, просветлённые и умилённые чувства христианин переживал не только во время посещения святых мест (это было доступно лишь единицам), но практически на любом богослужении или при созерцании икон.
Общественное сознание Древней Руси, открыв бытие духовной сферы, восприняло её в первую очередь эстетически, усмотрело в ней высшую красоту. Это было счастливое время бесконечных открытий и обретений.
И обратно — практически всё, что доставляло человеку того времени духовное наслаждение, обозначалось как прекрасное. Красота сферы небесных чинов мыслилась неизречённой и неописуемой, она была как бы вне компетенции человека.
Прекрасным почитался на Руси духовно-нравственный облик конкретных людей. Красотой он даже как бы возвышался и оправдывался. Князь Владимир, в реальной жизни далеко не безгрешный и совсем не по христианским принципам проживший свою жизнь человек, в искусстве слова очищался и оправдывался: «правдою бе облеченъ, крепостию препоясанъ, истиною обутъ, съмысломъ венчанъ и милостынею яко гривною и утварью златою красуется» (митрополит Илларион).
Но человек средневековья был материалистичен и чувственен и потому и красоту духовную, в частности «царства Небесного», он постоянно стремился представить себе по аналогии с земной красотой, только возведённой в более высокую степень совершенства. И популярны на Руси были апокрифические изображения Рая земного и небесного. Рай земной, находящийся где-то «за морем», изобилует удивительными деревьями, цветами и плодами, которые никто никогда не видел. Прибывшего в небесный рай поражает ослепительное сияние — «светъ седмерицею светлеи сего света», но также и необычайные яства, вкус которых невозможно описать словами — «несть бо имъ притъча на семъ свете. Их же бо сласти и воне человечьска уста не могуть исповедати. Простая же ядь яко и млеко и мёд».
Эта ярко выраженный чувственный характер духовной красоты идёт ещё от дохристианских времён. Идеализированные представления природы и окружающего мира воспринимались с воодушевлением.
В Природе человек учился прозревать Бога. Он видел его в соразмерности, мудрости и некоем устройстве мира, которое и называл красотой. «Красота же строй есть некоего художника», — писал автор популярной на Руси XI-XII века «Повести о Варлааме и Иосафе».
В литературе Киевской Руси редко встречаются описания физической красоты человека. Духовная красота обладала самостоятельной ценностью и не нуждалась в подтверждении красотой физической. Однако физическая красота приобретала особую значимость как некий указатель на внутреннюю красоту — один из первых русских святых князь Борис, князь-мученик, погибший от руки сводного брата, был заслуженно красив, если судить по описаниям.
Знаковая функция красоты выявлялась для средневекового человека в искусствах, связанных с религией. Церковную красоту, символизирующую красоту духовную, в Древней Руси усматривали не столько в архитектуре, как в Византии (пространственное мышление ещё не развито — на выработку архитектурного вкуса нужны века и века привычки, но Древняя Русь пройдёт этот путь удивительно быстро), сколько в самом церковном действе и в изделиях декоративно-прикладного искусства. Блеск и сверкание драгоценных камней и металлов, сияние множества светильников, красивая церковная утварь — всё это и понималось древним русичем как красота церковная.
Ярослав, по слову Иллариона, храм Св. Софии «всякою красотою украси: златом и сребромъ, и камениемъ драгыимъ и сосуды честныими».
Автор «Повести об убиении Андрея Боголюбского» свидетельствует, что красота храмов, выстроенных князем, способствовала обращению язычников в христианство.
Из описаний этих храмов понятно, что церковная красота — это главным образом красота декоративно--прикладного искусства и блеска драгоценных камней. Собственно архитектура (кроме величины храма) и изобразительное искусство пока не включаются в понятие красоты. «Драгоценные иконы» перечисляются автором в одном ряду с золотом, жемчугом и дорогими каменьями, то есть рассматриваются как элемент декорации храма. Художественный вкус, воспитанный язычеством, имел дело именно с произведениями декоративно-прикладного искусства. Практические все предметы, окружавшие древнего человека в быту, были в большей или меньшей степени художественно обработаны.
Ни архитектура, ни живопись, ни скульптура, судя по данным археологии, не получили сколько-нибудь заметного развития в дохристианские времена. Известно, правда, что у славян с давних пор высекались и вырезались изваяния богов, но что они из себя представляли, мы не знаем. Зато ювелирные, например, изделия свидетельствуют и о развитом уровне мастерства, и о высоком художественном вкусе. О потребности эстетического освоения мира свидетельствует и богатая фольклорная культура. И именно многовековая эстетическая традиция позволила славянам почти сразу воспринять многие открытия византийской эстетики и быстро начать развивать и перерабатывать такие виды искусства, которые здесь прежде не существовали (архитектура, живопись, литература).
Иконопочитание было усвоено вместе с остальными основными положениями христианства. Икона стала почитаться как святыня. В «Киево-Печерском патерике» в Слове о первом русском иконописце Алипии почти ничего не сообщается о его жизни — известно только, что он учился у греческих иконописцев, расписавших Великую Печерскую церковь; да и о его работе не говорится, зато сообщается о чудесах, творимых им или происходящих с его иконами. Для религиозного сознания русича того времени именно это было самым важным.
В представлении человека Киевской Руси иконописец выступал не ремесленником, а чудотворцем и почти кудесником. Чудесная сила помогает ему не только при написании икон, но и при исцелении больных с помощью тех же кистей и красок. Сжалившись над одним прокажённым, Алипий закрасил его язвы краской и тот исцелился. В Византии же иконописец почитался за ремесленника, главным создателем иконы был заказчик, а священную силу икона обретала лишь после освящения. На Руси живопись не имела предыстории, она сразу появилась как воплощение священного и с этим ещё сплавилось поклонение славян перед языческими идолами.
В 787 году VII Вселенский собор в Никее сформулировал православное понимание иконы. Он выделил три главных аспекта: дидактический (научить), психологический (сопереживать) и догматический (документальное свидетельство реальности изображения). Главной функцией иконы для славян стала иная функция — поклонная — в иконе видели в первую очередь священный объект поклонения. Такому пониманию иконы способствовали и многочисленные легенды о чудесном появлении и написании икон с помощью божественных сил и о чудотворных иконах. (Или легенды возникали в соответствии с таким пониманием).
Русские книжники оставили нам описания первых произведений искусства, из которых становится понятно, как средневековый человек Древней Руси переживал новоявленную красоту. Автор «Повести об убиении Андрея Боголюбского» описывает, например, собор Богоматери во Владимире, созданный Андреем: «... и доспе (создал) церковь камену соборъную святыя Богородица, пречюдну велми, и всеми различными виды украси ю от злата и сребра, и 5 верховъ ея позолоти, двери же церковныя трое золотомъ устрои. Каменьемъ дорогымъ и жемчюгомъ украси ю мьногоценьнымъ, и всякыми узорочьи удиви ю, и многими поникаделы золотыми и серебряными просвети церковь, а онъбонъ (амвон) от злата и серебра устрои, а служебныхъ съсудъ и рипидьи и всего строенья церковнаго златомъ и каменьемъ и жемчюгомъ великимъ велми много». Самой архитектуре здесь почти не уделяется внимания, хотя описывается храм. Об архитектурных элементах (пять куполов, три двери) мы узнаём только потому, что они были украшены золотом и драгоценными камнями. Для автора храм скорее не произведение архитектуры, а огромное произведение ювелирного искусства. Создаётся впечатление, что русичи ещё со времён князя Владимира «уязвлённые» блеском, роскошью и сверкающей красотой царьградской Софии, стремились именно в этом не отстать от византийцев. С этим они и связывали свои представления о церковной красоте.
Когда мы обращаемся к творчеству древнерусских книжников, мы имеем дело с элитарным уровнем древнерусской культуры. На уровне народного обыденного сознания всё могло выглядеть несколько по-другому. Миропонимание широких масс формировалось не под влиянием сложных и тонких богословских сочинений византийских Отцов Церкви или Иоанна экзарха Болгарского (считавшего, что красота мира создана Богом для возвращения через неё человека к Богу) или даже русских сочинений — «Слова о законе и благодати» митрополита Иллариона и «Жития Феодосия Печерского». Всё это было слишком сложно. Для народа специально был составлен «Пролог», известный на Руси уже с XII века; среди народа широкое хождение получили апокрифы.
Мы уже говорили о народных представлениях земного и небесного рая. Не менее популярны были и представления об аде, красочно описанные в апокрифе «Хождение Богородицы по мукам». Авторы апокрифа спускают Богоматерь в ад, чтобы показать, как мучаются грешники. Там кипят огненные реки и озёра с грешными людьми, их поедают змеи и черви, они истекают кровью, претерпевают непереносимые муки. С дотошным натурализмом описаны страдания грешников. Стр. 27. Одни пребывают в кромешной тьме, другие опущены в огненные реки по пояс, по грудь или по шею, а иные и с головой — по мере греховности каждого. Один горемыка висел вниз головой и заживо поедался червями; сплетница была подвешена за зубы, из её рта выползали змеи и поедали её. Многие грешники лежали на раскалённых скамьях; клеветники и сводники были подвешены за зубы и языки на крючьях железного дерева. Эконом, нажившийся на церковном имуществе, был растянут на четыре стороны за руки и за ноги и подвешен «за края ногтей». Он истекал кровью, а язык его от огненного жара скрутился как сухой лист. Попы, тоже подвешенные «за края ногтей», оплавлялись пламенем, исходившим от их голов и т.д. В дальнейшем многие из этих мотивов русские иконописцы и живописцы использовали в композициях «Страшного Суда» — тоже очень популярных на Руси. С этим сюжетом связана и легендарная летописная история о князе Владимире, свидетельствующая не столько о реальности описанного события, сколько о значении образа «Страшного Суда» для русского человека. Летопись говорит о греческом проповеднике, который показал князю Владимиру «запону» (икону) с изображением «Страшного суда» — праведников, идущих в рай, и грешников, направляющихся в ад. Икона произвела на Владимира такое сильное впечатление, что он выразил желание быть вместе с теми, кому предстояло «вечное блаженство». Это убедило его, якобы, больше чем мысли и слова. Вообще образ воспринимался вчерашними язычниками лучше и сильнее, нежели отвлечённые умствования. И это приходилось учитывать тем, кто хотел, чтобы идеология христианства овладела как можно более широкими массами. Часто, чтобы быть понятыми, проповедникам приходилось специально «снижать», огрублять или переводить на язык обыденного сознания чисто духовные феномены христианства.
Однако в любой культуре, в любом искусстве есть вещи, которые не могут быть сформулированы любым представителем этой культуры, но которые ощущаются каждым. Суть древнерусской культуры выражают такие понятия как духовность и софийность.
Духовность искусства, присущая отнюдь не только русской культуре, но получившая именно в ней особую силу и чёткость выражения, — это уникальное свойство произведения искусства приводить зрителя в созерцательно-медитативное состояние, отключать его ratio и выводить его на уровень сверхсознания. В результате усиливается прямой контакт с высшей духовной реальностью, космическим разумом, Богом. Это состояние близкое к тому, что византийские мыслители называли «экстазом безмыслия». Духовность шла от Византии, но на русской почве трансформировалась и обострилась.
Другой феномен русской культуры — софийность — был уже местным явлением, получившимся из наложения мифологического сознания, присущего язычникам, на основы христианской культуры. Он состоит в удивительной способности древнерусских книжников и иконописцев переводить на язык вечности сиюминутные проблемы, в глубоком ощущении и осознании единства мудрости, красоты и искусства и в умении оптимально художественно воплощать это единство.
Для нас русское средневековье притягательно потому, что там лежат основы нашей сегодняшней культуры. Оно есть наша античность.
Один из ключевых образов этой культуры — образ Софии Премудрости Божией, который связывает священное с эстетическим, мудрость с нравственностью, сокровенное со всем понятным.
В различных вариациях женский образ Премудрости, Устроительницы, Покровительницы присутствует в мифологии, религии, культуре большинства народов земли. Для русской культуры — это сквозная тема.
Святой Софии посвящены кафедральные соборы Киева, Новгорода, Полоцка, Вологды, Тобольска. Два храма Святой Софии сохранились и в Москве. Как особый иконографический образ предстаёт Святая София в иконописи, фресках, миниатюре. Ей посвящаются литературные произведения, песнопения и молитвы. В этом образе всегда чувствуется мерцающий отблеск высшей духовной красоты.
О Софии — Премудрости Божией красноречиво рассказывается в Житии Константина-Кирилла Философа. В нём есть описание видения, вещего сна. Стратиг города повелел отроку выбрать себе невесту из многих красивых сверстниц, собрав их всех вместе. «Аз же глядав и смотрив всех, видех едину краснейшу всех, лицем светящуся и украшену велими монисты златыми и бисером и всею красотою, ей же бе имя София, сиречь Мудрость», — говорит он родителям. Те же отвечают ему словами, заимствованными из книги Притч и Премудроти Соломона о ценности знания, о мудрости, сияющей сильнее, чем солнце.
Обручение с Софией определило всю последующую жизнь Кирилла. Он восхищает своими успехами в учёбе, отвергает мирские забавы, целиком сосредотачивается на духовной деятельности. Юноша сам наполняется духовной красотой, которая привлекает к нему людей. Он призывается ко двору византийского императора для получения лучшего по тем временам образования. И здесь его ждёт искушение. Ему вновь предлагается брак с богатой, знатной и красивой девицей — это открывает путь к светской карьере. Но юноша принимает постриг и становится патриаршим библиотекарем при храме Святой Софии — главном храме не только Византии, но всего православного мира. Он верен своей избраннице Софии, которая незримо сопровождает его до конца избранного пути.
Константин (Кирилл) родился в Солуни, находящейся под покровительством местного Софийского храма, приведён промыслом к Святой Софии Константинопольской, высшему духовному средоточию Византии; позднее был называн Философом, ибо всем своим существом возлюбил Софию, ставшую для него превыше всех благ земных. И не случайно именно он дал первое определение философии на славянском языке и сообщил славянской речи такие понятия (естество, свойство, сущность, природа, вселенная, закон, бытие, идея и др.), без которых немыслимо развитое мышление.
Столь же неотделимым от образа Софии Премудрости является в древнерусской традиции имя князя Ярослава, прозванного Мудрым. Рассказ о его просветительской деятельности в «Повести временных лет» переходит в восхваление знания, мудрости, книги. Как воздвижение «дома Премудрости» было воспринято современниками построение Ярославом храма Святой Софии Киевской. Он же укрепил город, поставил Золотые ворота, уподобив славянскую столицу византийской. Храм стал духовным средоточием, главой «града». Образ города с крепкими стенами, с вознесённым над ним храмом, был символом устойчивого, ограждённого от внешних сил, устроенного на благо бытия. Этот образ широко бытовал в древнерусском искусстве, своеобразно накладываясь на изображения реальных городов, крепостей, монастырей Древней Руси.
О красоте Киевской Софии мы уже говорили и говорить ещё будем. Но среди многочисленных функций, выполнявшихся ею (она была и митрополичьим храмом, и книгохранилищем, и местом приема послов, и пантеоном, где в мраморном саркофаге был погребён её устроитель Ярослав Мудрый), была и такая — она играла роль сокровищницы искусств. То, что сейчас раздельно представляют театр, музей, картинная галерея, филармония, было объединено единым действием храмового служения. Если вспомнить о раздававшемся под сводами Св. Софии пении, о торжественно звучавших проповедях, о таинственно мерцающих мозаиках и проступающих на стенах фресковых росписях, о многоцветных иконах, переливающихся одеяниях, драгоценной утвари, сопровождающей службу, роскошных окладах книг, об особой обонятельной атмосфере — и всё это соотнести с внутренней и внешней организацией пространства, то можно себе представить какое воздействие оказывало посещение Святой Софии.
Когда-то русские люди побывали в Константинополе. «И придохом же в греки, и ведоша ны, идежа служать Богу своему, и не свемы, на небе ли есмы были, ли на земли: несть бо на земли такого вида ли красоты такоя...» Теперь подобные святилища появились на Руси.
Впервые термин «софия» встречается у Гомера в «Илиаде», как мудрость, проистекающая от Афины Паллады. Понятие Софии осмысляют античные и эллинские философы.
Кроме античной истории София имеет и историю Ветхозаветную. В наиболее философичной части Библии, которую иногда называют «премудростной» (Книга Премудрости Соломона, Книга Притчей Соломоновых, Екклизиаст) проступает более чувственный, более осязаемый, чем у греческих философов, облик Премудрости.
С юным Соломоном связан мотив обручения с Мудростью. Попросив у Бога во сне даровать ему «сердце разумное», юноша получает великий дар прозрения в суть вещей, понимание прекрасного и благого устроения бытия. Соломон воздвигает грандиозный Иерусалимский храм, который станет прообразом Софийских храмов Средневековья. Его перу приписывают премудростные книги, с его именем связаны справедливые судьи и чаша с таинственными письменами, содержащими пророчества о Христе.
Подлинным гимном мудрости звучат библейские строки. Притчи 4, 7-9.
Библейский царь Соломон стал олицетворением восточной мудрости в Средние века. На одной из ранних русских фресок начала XII века Соломон изображён в царском облачении со свитком в правой руке, где начертаны слова: «Премудрость създа себе храм и утврьди стлъп семь и посъела своя...» На сюжет построения Премудростью своего обиталища — дома или храма — создано немало произведения литературы и искусства в Древней Руси. Они опираются на строки 9-й главы той же книги — 1-6.
На византийской почве в рамках христианской идеологии происходит соединение антмчного образа Софии, связанного с Афиной Палладой, и библейского образа Премудрости. Она несёт в себе смысл некоего промежуточного звена между Творцом и тварью.
Для Бога радость возникает, когда он творит и видит, что «это хорошо», как неоднократно повторяется в начале книги Бытия (собственно, плохо творить нельзя — иначе это и не творчество). И сотворил Бог всё, что было сотворено им, для того, чтобы человеку было хорошо (не сам ли Он сказал: «не хорошо быть человеку одному; сотворим ему помощника, соответственного ему»; также было человеку «не хорошо» без земли и неба, дня и ночи, светил, растений, животных). И это «хорошо» объединяло Бога и человека, было общим у них, и потому радовался Бог и радовался человек, Творец и тварь. И как не радоваться было Премудрости Божией, бывшей при Нём и творившей для человека, посредничая между ними. О себе она сказала сама — Притч.8, 30-31.
София, связующая Бога и человека, обладает особыми свойствами. По сути дела её главная особенность — воспроизведение-передача энергий, исходящих от Бога. Как приемлющее, воспринимающее начало она пассивна, но она надёжно усваивает себе, что принято, и верно воспроизводит это усвоенное. Эта восприимчивость, если угодно, податливость, объясняется женственностью Софии. Эту особенность её — вечную женственность — особенно чутко уловили Владимир Соловьёв и Александр Блок.
Иконография Софии очень сложна. Потому что человек вновь и вновь сталкивается с почти непосильной человеку задачей — выражения идеального через материальное. В результате строгого канона изображения Софии Премудрости не было ни в Византии, ни на Балканах, ни на Руси.
Иногда её изображали в виде ангела Господня, выделенного среди других, например, роскошью одежд. Но софийных икон раннего времени нам не досталось.
Новгород стал центром софийной иконографии на Руси. В законченном виде композиция выглядит так. В центре на престоле восседает огненоликий и огненнокрылый ангел с венцом на главе, жезлом в правой и свитком в левой руке. Ему предстоят (как в деисусе) слева Богоматерь с круглым медальонным изображением Эммануила в руках и справа Иоанн Предтеча с хартией в левой руке и с прижатой к груди правой. Тёмная со звёздами иссиня-чёрная «слава» придаёт ей космически-вселенский характер. Над главой ангела поясное изображение Христа.
Каждая деталь имеет свою символику. Имеет над собой Христа, ибо он «главо мудрости». Лик огненный потому, что огнём божественным опаляет «страсти тленные, просвящая же душу чисту». Венец царский означает, что «смиренная... мудрость царствует страстем». Одеяние и скипетр знаменуют образ «старейшества и святительства». Свиток в руке, прижатый к сердцу, содержит «неведомые съкровенные тайны, рекше преданная писания видети». Весь образ пронизан вселенским, космическим смыслом.
В новгородской иконографии София Премудрость предстаёт в образе крылатого ангела, в киевской — как Богородица, в ярославской — как Церковь, а в композиции «Премудрость созда себе дом» как символическое изображение Евхаристии (9-я притча Соломона).
Образ Софии имеет важное значение для понимания древнерусской эстетики, ибо он выразил нерасторжимое единство мудрости и красоты. Русская мысль наилучшим образом выражала себя в искусстве и литературе во все века. Для Киева образ Софии был символом христианского учения и вполне зримым воплощением общественно-политического центра. Для Новгорода — символом независимости: «Где святая София, тут и Новгород». Для укрепления политического единства русского государства при Иване Грозном утверждается культ Софии Премудрости в Москве и потом централизованно распространяется по всей Руси. При колонизации Западной Сибири собор Св. Софии строится в Тобольске. Интерес к теме Софии доживает до XX века — издавался даже специальный журнал «София». И сейчас появляются произведения, ей посвящённые. Загадка всё-таки это велика есть — ощущать-то мы её в культуре ощущаем, а словами выразить это совсем не просто.

 



Сведения по иконам, иконографии и иконописи также на сайте «Христианство в искусстве: иконы, фрески, мозаики...»

Христианство в искусстве: иконы, фрески, мозаики...