СВЯТОЙ
СЕРГИЙ РАДОНЕЖСКИЙ

 

Редакция автора от 30.XII.1999

Гайто Газданов — один из лучших и малоизвестных русскоязычных писателей XX века. 1903-1971. В 16 лет ушёл с Добровольческой армией. Восторги в эмигрантской прессе по поводу первого романа и осторожное молчание дальше. Очень сложно возвращался. У него не было литературного имени — ни здесь, ни там. С 1953 года он работал на радиостанции «Свобода». Был глубоко своеобразным и потому непривычным и непонятным писателем (хотя, что может быть понятнее Газданова, право, не знаю, может быть, для того чтобы оценить чистоту языка и построения — его всё время упрекали в аморфности — надо было начитаться латиноамериканской и японской литературы и убедиться, что западноевропейский роман — не единственная возможность существования словесного творчества).
В 1960 году он печатает один из самых пронзительных рассказов «Панихида». Героями его оказываются, как в большинстве случаев, бывшие русские.
Война. Оккупированный Париж. Нет света на улицах и отопления в домах. По улицам вместо автомобилей ездят лошади, а оставшиеся в городе парижане стараются без особой нужды не выходить.

... Я пришёл однажды в небольшое кафе, в одном из предместий Парижа, где у меня было свидание со случайным знакомым. Это было вечером, лютой зимой сорок второго года. В кафе было много народа. У стойки хорошо одетые люди — шарфы, меховые воротники, выглаженные костюмы — пили коньяк, кофе с ромом и ликёры, ели бутерброды с ветчиной, которую я давно не видал. Я узнал потом, чем объяснялась эта ветчина, этот коньяк и всё остальное: завсегдатаями кафе, куда я случайно попал, были русские, занимавшиеся чёрной биржей. До войны, в мирные и сытые времена, большинство этих людей были безработными — не потому, что не находили работы, а оттого, что не хотели работать из какого-то непонятного и упорного нежелания жить так, как жили все другие: ходить на завод, снимать комнату в плохой гостинице и получать жалование раз в две недели. (...)
И вот, после того как немецкая армия заняла больше половины французской территории, в жизни этих людей произошли необыкновенные изменения. Им была дана внезапная и чудесная возможность разбогатеть — без особых усилий и, в сущности, почти не работая. Немецкая армия и учреждения, связанные с ней, покупали оптом, не торгуясь, все товары, которые им предлагались: сапоги и зубные щётки, мыло и гвозди, золото и уголь, одежду и топоры, провода и машины, цемент и шёлк — всё. Эти люди стали посредниками между немецкими покупателями и французскими коммерсантами, продававшими свои товары. И как в арабской сказке, вчерашние безработные разбогатели. (...)
Все они много пили, тратили деньги, не считая, у большинства были жёны или любовницы очень определённого типа — ретушированной фотографии с обложки дамского журнала, блондинки в меховых шубах. (...) Весь день клиенты кафе проводили в ожидании очередной партии товара и в телефонных разговорах [по мобильному телефону, так и хочется сказать — С.Е.], а вечером играли в карты, проигрывая и выигрывая крупные суммы.

Портреты нескольких индивидуальностей среди этой довольно безликой массы и смерть одного и героев от чахотки. Приходит священник, чтобы отслужить панихиду, выясняется, что они были земляками, и это делает какой-то личной безличную и служебную печаль священника.

— Будь бы другие времена, я бы по нём настоящую панихиду отслужил, как у нас в монастырях служат. Да только вот голос у меня хриплый, одному мне трудно, так что тут дай Бог хоть короткую панихиду совершить. Может быть, кто-нибудь из вас всё-таки поможет, подтянет? Поддержит меня?
Я взглянул на Володю. Выражение лица у него было такое, каким я себе никогда не мог бы его представить — трагическое и торжественное.
— Служите, батюшка, как в монастыре, — сказал он, — а мы вас поддержим, не собьёмся.
Он повернулся к своим товарищам, поднял вверх обе руки повелительным и привычным, как мне показалось, жестом, — священник посмотрел на него с удивлением, — и началась панихида.
Нигде и никогда, ни до этого, ни после этого я не слышал такого хора. Через некоторое время вся лестница дома, где жил Георгий Тимофеевич, была полна людьми, которые пришли слушать пение. Хрипловатому и печальному голосу священника отвечал хор, которым управлял Володя.
«Воистину суета всяческая, житие же сень и соние, ибо всуе мятется всяк земнородный, яко же рече Писание: егда мир приобрящем, тогда во гроб вселимся, иде же вкупе цари и нищие».
И затем опять это беспощадное напоминание:
«Таков живот наш есть: цвет и дым и роса утренняя воистину: придите ибо узрим на гробех ясно, где доброта телесная; где юность; где суть очеса и зрак плотский; вся увядоша яко трава, вся потребишася».
Когда я закрывал глаза, мне начинало казаться, что поёт чей-то один могучий голос, то понижающийся, то повышающийся, и его звуковое движение заполняет всё пространство вокруг меня. Мой взгляд упал на гроб, и в эту минуту хор пел:
«Плачу и рыдаю, егда помышляю смерть и вижу во гробе лежащую, по образу Божию созданную нашу красоту — безобразну, бесславну, не имеющую вида».
Никогда панихида не казалась мне такой потрясающей, как в этот сумрачный зимний день в Париже. Никогда я не чувствовал с такою судорожной силой, что ни в чём, быть может, человеческий гений не достигал такого страшного совершенства, как в этом сочетании раскалённых и торжественных слов с тем движением звуков, в которых они возникали. Никогда до этого я не понимал с такой пронзительной безнадежностью неудержимое приближние смерти ко всем, кого я любил и знал и за кого возносилась та же молитва, которую пел хор:
«Со святыми упокой...»
И я думал, что в этот страшный час, который неумолимо придёт и для меня, когда перестанет существовать всё, ради чего стоило — быть может — жить, никакие слова и никакие звуки, кроме тех, которые я слышал сейчас, не смогут выразить ту обречённость, вне которой нет ни понятия о том, что такое жизнь, ни представления о том, что такое смерть. И это было самое главное, а всё остальное не имело значения.
«Вси бо исчезаем, все умрём, цари же и князи, судьи и насильницы, богаты и убогие и всё естество человеческое».
И над умершим будут звучать эти же раскалённые, как железо, слова.
Когда отпевание кончилось, я спросил Володю:
— Откуда это всё у вас? Каким это чудом всё вышло, как вы составили такой хор?
— Да просто так, — ответил он. — Кто в опере когда-то пел, кто в оперетке, кто просто в кабаке. И все в хоре пели, конечно. А уж церковную службу мы с детства знаем — до последнего вздоха.
Затем гроб с телом Григория Тимофеевича закрыли, вынесли, поставили на катафалк и увезли на кладбище, за город. Потом наступили февральские сумерки, потом Париж погрузился в свою обычную для этого времени ледяную тьму, и эта ночь заволокла собой всё, что только что происходило. И после того, как прошло некоторое время, мне начало казаться, что ничего этого вообще не было, что это было видение: кратковременное вторжение вечности в ту случайную историческую действительность, в которой мы жили, говоря чужие слова на чужом языке, не зная, куда мы идём, и забыв, откуда мы вышли.

   
Панихида эта была не только по конкретному человеку Григорию Тимофеевичу, но и по всей той русской культуре, которая породила и выразилась в этих словах и в этой музыке, и которая умерла вдали от своей Родины. Ею был составлен этот дивный хор, чтобы ей же воздать последнее. Это был её конец. Где же и каково было её начало?
С введением христианства на Руси оно вовсе не стало сразу же нормой жизни. Двоеверие сохранялось долго. И в XV веке церковные иерархи сетовали на то, что во время служб миряне не слушают священников, во время служб разговаривают и смеются, не ходят на исповедь и причастие, а многие вообще не посещают церквей. Церковь долгое время жила своей, не слишком праведной, жизнью, а миряне — своей. Рабство, как известно, уродует как господина, так и раба. При господстве Орды церковь получила значительные привилегии — она была освобождена от уплаты дани и церковно-монастырские владения были объявлены неприкосновенными («Да не клянут нас, но да в покои молятся за нас», как сказано в одном ханском ярлыке) — и это тоже как бы отделило церковь от общей судьбы народа. Развращённость и народа и духовенства была одним из самых тяжких последствий татаро-монгольского нашествия. Антицерковное брожение вызвало созыв в 1274 году церковного собора во Владимире, связанного с обвинением церкви в симонии — продаже церковных должностей. Собор признал, что «невозможно Богу работати и момоне» и установил твёрдую плату за возведение в сан священника и дьякона (семь гривен). А от кандидатов требовал целомудренной жизни и знания грамоты. Противопоказаны были им убийство, ростовщичество, лжесвидетельствие, «удручение» челяди излишней работой, голодом и наготою. За кандидатов должны были поручиться их духовники, знающие их священники, соседи, «прочии добрые свидетели».
Но, видно, решительных изменений в практике это не принесло. В 1310-1311 годах на Переяславском соборе снова говорится о пороке симонии, который поразил всю русскую церковь снизу доверху.
Выступление против церкви и церковной идеологии не прекращаются на протяжении всего XIV века.
В середине этого века возникает богословский спор между тверским епископом Фёдором Добрым и новгородским архиепископом Василием Каликой о том, существует ли где-нибудь на земле реальный, конкретный рай. Фёдор Добрый считал, что рая на земле нет, что он погиб вместе с грехопадением Адама и Евы, и существует лишь «мыслен». Василий Калика, наоборот, доказывал, что рай есть на земле, что его даже видели новгородцы, доходившие до «края земли». (Колумб спустя полтораста лет вполне убеждённо писал, что, объехав всю землю, он не видел рая только потому, что рай находится в глубинных, отдалённых от моря областях и что он сам не хотел туда пробираться в силу религиозных соображений — в средние века повсюду верили в существование земного рая). Фёдор Добрых представлял рай как духовное состояние самого человека — и одно возникновение этой мысли очень важный показатель то, что человек начинал осознавать себя личностью и понимать свою личную ответственность за свою жизнь.
Эти споры происходят как бы внутри церкви. В XIV веке размах получает первая на Руси масштабная ересь — стригольничество. Она появляется в новгородско-псковской земле и первое упоминание о ней находится в летописи, где сказано, что в 1374-1375 гг. в Новгороде «побиша стригольников еретиков, диакона Никиту и Карпа простца и третия человека с ними, свергоша их с мосту, развратников святые веры». Взгляды стригольников выясняются только косвенно — из церковных обличений их ереси, собственных их письменных памятников не сохранилось, хотя изветно, что они были. Даже происхождение их названия невнятно: одни считают, что их идейный предводитель Никита до дьяконства был цирюльником (стригольником), другие — что принимаемые в общину стригольников подвергались особому обряду пострижения, третьи — что так назывались непосвящённые или «недопосвящённые» причётники, имевшие на голове особую стрижку, а четвёртые — что все они были из сословия тех, кто что-то стриг (по ассоциации с масонами- каменщиками). Стригольники отрицали попов, считали их «духопродавцами», отвергали многие церковные таинства, обряды и догматы. По словам Карпа все церковники получают должности «по мзде» и все они, в свою очередь, бессовестно мздоимствуют и ведут недостойный образ жизни. «Сии учители пьяницы суть, едят и пьют с пьяницами». Выводы стригольников были таковы: учителем веры может быть любой человек без всякого духовного посвящения (ибо апостол Павел «и простому человеку повелел учити»); таинства и обряды, совершаемые духовными лицами, недействительны, и обращение к ним мирян бесполезно, поэтому «не достоит над мёртвыми пети, ни поминати, ни службы творити, на милостыни давати за душу умершего». Сами стригольники отличались хорошим знанием «слове книжных» и высокой нравственностью: «сии не грабять и имения не забирають» (что действительно было так, если это вынуждены были признать их противники). Церкви и монастыри в то время владели почти третью всех земель страны, а стригольники проповедовали нестяжательство. Этого потерпеть было нельзя. Нельзя было мириться и с другим. Стригольники уважали учение книжное. В противовес священникам, которые «морили гладом душевным» своих прихожан, стригольники «почитали» священные книги "перед всеми", сами писали книги. Они критиковали церковь с позиций разумной веры. Но одновременно в их мировоззрении оживали архаические, языческие черты. Они поклонялись земле, которой приписывали способность прощать и отпускать грехи, и обожествляли небо — «на небо взирающе беху, тамо отца себе нарицают». Душа, взыскующая Бога, самостоятельно начинала искать путей к Богу, её уже начинало не удовлетворять существующее положение вещей. Стригольники считали, что религия во всей её полноте доступна восприятию каждого человека, а не только избранным — церковникам.
С обличениями стригольников выступал и константинопольский патриарх Нил, и известный проповедник и просветитель авторитет Стефан Пермский, и московский митрополит Фотий. С ними боролись не только словом, но движение существовало достаточно долго.
Центрами антицерковных выступлений не случайно оказывались центры антимосковской политики. Москва к этому времени начинала алчно прибирать к рукам земли и власть, при этом митрополит находился сначала во Владимире, а затем в Москве, и Москва не брезговала никакими средствами в своей борьбе — тех же стригольников она сначала поддерживала. Соперником Москвы за ярлык на великое княжение была Тверь — и оппозиционные настроения были распространены и в Твери. Правда, там не было такого широкого демократического движения, но там были епископы-оппозиционеры: в начале веке — Андрей, в середине и конце — Фёдор Добрый и Евфимий Вислень. С именем Фёдора Доброго, сторонника ориентации на Москву, связана “распря” о рае. Вислень, имевший тоже промосковские симпатиии, «воздвизает мятеж и бурю на церковь, яже не приемлет божественная и апостольская церковь, поучает же многых во граде по своим прихотем ходити». Дело Висленя, как и выступление Фёдора Доброго имеет характер исключительный — церковный иерархи выступали с критикой церкви. Из политических соображений их поддерживали митрополиты Феогност и Киприан.
Еретичество обнаружилось и в Ростовской земле. Здесь впервые на Руси появилась ересь антитринитариев с её критикой принципа Троицы, троичности Бога, одного из основополагающих в христианском вероучении. Произошло это в 1380-е годы и связано с именем Маркиана. Он был и антитринитарием, отстаивавшем мысль о единоестественности Иисуса Христа, и иконоборцем. В Ростове был устроен диспут с ним в узком кругу духовных и светских владык — судя по тому, что источники молчат о словах Маркиана, который был «зело хитр в словесах», ему, очевидно, просто не дали слова. Он был изгнан. Но и епископ ростовский Иаков, «победивший» в диспуте, в 1386 году был изгнан с кафедры и его место занял ставленник Москвы — Фёдор, племянник Сергия Радонежского.
С одной стороны — рука Москвы в церковных спорах налицо. Но с другой — Москва лишь использовала то, что уже объективно существовало. XIV век оказывается веком брожения умов, к этому времени относится становление русских как народа в истории в целом и понимание себя как личности в индивидуальном. Пришло время осознать своё место в мире, созданном Богом, и это выразилось в интересе к религиозным сторонам жизни. Ереси несли в себе отрицание того, что уже существовало. Но это брожение умов или брожение духа требовало и позитивной программы. Создание её связано с личностью легендарной, известной каждому русскому человеку, Сергием Радонежским.
Казалось бы, для чего нам говорить об этом? Но произведения искусства не создаются в безвоздушном пространстве, они не возникают из ничего, они просто материализуются в той духовной атмосфере, которая существует. А духовная атмосфера создаётся людьми, которые живут в это время.
Жизнь Сергия Радонежского известна нам прежде всего по житию, составленном Епифанием Премудрым, два десятка лет собиравшем в Троице-Сергиевом монастыре сведения о Сергии, и отредактированная потом Пахомием Сербом.
Житие — очень специфический жанр литературы. Это своеобразная массовая литература своего времени — род общего мечтания, отражение духовных потребностей. Это не столько искусство слова, сколько «искусство спасения», стремящееся обрисовать образец спасительной, то есть святой жизни, и предполагающий подражание. Жития рассчитаны на аудиторию, которой нужны не идеи, а нормы и цель житийной литературы — установление определённой эмоционально-нравственной атмосферы, особого «православного» мирочувствования. Читатель житий должен чувствовать и умиление и Страх Господень — и очищаться этими сильными чувствами. Житие читалось медленно и не один раз. Церковная культура вообще требует от слова не убедительности, а проникновенности. Богослужение включает в себя после кондака и икоса соответствующему святому и чтение его жития в проложной (краткой) редакции, так что церковное настроение прямо причастно к созданию атмосферы жития. В этой атмосфере раскрываются «поры» души, «душа дышит» и читатель сам приобщается к святости. Автор в житии никого не интересует, а сам герой становится не самим собой, а служит для славы божьей. Он — проводник, связующее звено между тем миром и этим, и должен действовать соответственно. Потому и не все события его жизни входят в текст жития, а только те, которые соответствуют нужному творимому образу.
Итак, Житие Сергия Радонежского. Он родился «от родителя доброродну и благоверну» — отца его звали Кирилл, а мать — Мария. Чудеса предшествовали ещё его рождению — трижды закричал он, находясь ещё в утробе матери, во время церковной службы, и поняла его мать, что не простое дитя носит она во чреве своём. По рождению начал ребёнок проявлять невиданное благочестие — если его мать ела скоромную пищу, то ребёнок отказывался от молока, а по средам и пятницам он вообще постился и есть отказывался. Окрестили мальчика Варфоломеем и крестивший его священник сказал, что он «будет сосуд избран Богу, обитель и служитель святые Троица».
Книжное учение давалось мальчику с трудом. Но однажды, когда отец послал его искать разыскивать жеребят, он увидел молящегося старца, и попросил того помолиться за то, чтобы ему далось учение. Тот помолился, дал мальчику кусочек просфоры, потом пошёл вместе с ним к нему в дом и перед трапезой пошёл помолиться, взяв с собой мальчика. Он велел ему читать по книге, мальчик сказал, что он не умеет, но старец велел не сомневаться и мальчик легко начал читать. Когда же после еды, старец вышел за ворота, то провожавшие его родители мальчика, увидели, что он исчез. «Добрый си отрок достоин бысть даров духовных, иже от самех пелен Бога позна, и Бога возлюби, и Богом спасен бысть».
Отец его был боярского рода, но под старость обнищал и переселился из ростовской области в Радонеж. Двое детей его — Стефан и Пётр — женились, Варфоломей же жениться не хотел, а хотел идти в монастырь. Родители его в принципе не были против, но просили повременить до их смерти. Перед смертью они оба постриглись в монастырь и в последний путь были провожаемы верным сыном Варфоломеем.
К этому времени монахом стал и старший брат его Стефан, у которого умерла жена, оставив ему двоих сыновей. И Варфоломей пришёл к брату и упросил его пойти искать пустынное место. Они нашли такое место и своими руками начали рубить лес и ставить келью и церковь маленькую. Церковь была освящена во имя святой Троицы.
От тягот жизни Стефан в конце-концов сбегает из леса в Москву и Сергий несколько лет живёт один. Он принимает иноческий постриг под именем Сергия. Он противостоит искушениям бесов. И приручает медведя.
Спустя некоторое время к нему начинают приходить монахи. Он всячески пугает их трудностями жизни в лесу, но они крепки в намерении своём и постепенно вокруг него составляется круг людей. Они ставят рядом свои келии и начинают жить, равняясь на Сергия. Сергий же был здоров и силён — «могый за два человека». Собралось вокруг 12 монахов, а Сергий «без лености братиам, яко купленный раб, служаше: и дрова на всех сечаше; и толкущи жито, в жерновех меляше, и хлебы печаше, и вариво варяше, и прочее брашно яже братиам на потребу устрааше. Обувь же и порты крааше и шияше; и от источки, сущаго ту, воду в двою водоноса почерпаа, на своем си раме на гору возношаше и комуждо у келии поставляше. В ночи же на молитве без сна пребываше; хлебом и водою точию питашеся, и того по оскуду приимаше; и николе же ни часа празден пребываше».
Через год после того, как образовался монастырь, преставился его игумен. Нужен был новый. Братия настаивала, чтобы им стал Сергий, но Сергий не хотел власти и не хотел принимать священнический сан. Но пришлось. Монахов по-прежнему оставалось 12, пока не присоединился к ним архимандрит Смоленский Симон, на старости лет решивший удалиться в пустынь. Он приносит и какие-то деньги в монастырь и с него же начинается рост числа иноков.
Бывает в монастыре и голод, но Сергий никогда не разрешает идти просить милостыню по окрестным сёлам (решето гнилых хлебов). Сам он и одевается хуже всех (поселянин, пришедший посмотреть на него). И начинает Сергий творить уже и чудеса — они обычно запечатлены на клеймах икон с его житием. Он «изводит» источник в горе. Он оживляет некоего отрока своей молитвой. Он исцеляет беснующегося вельможу. И его спостники видят ангела, который помогает ему на службе в церкви.
Но Сергий находится в состоянии постоянного духовного роста. Ему нужно было время, чтобы спасаться одному — но он окреп в своих духовных силах и принял людей вокруг себя, чтобы помочь и им спастись. Он мог бы по-прежнему служить им примером и самосовершенствоваться, но он понимает, что надо совершенствовать саму монастырскую жизнь. И тогда он вводит общежительный устав у себя в монастыре. В Житии описывается, что грамоту с предложением ввести этот устав прислал ему константинопольский патриарх, но логичнее предположить, что инициатива исходила от самого Сергия, но ему нужная была поддержка, которою он через московского митрополита Алексия и заручился. На общей сходке его поддержали все монахи, но потом некоторые тайно ушли из монастыря.
Это было не просто. Это была серьёзная ломка и представлений, и обычаев жизни. У Сергия возникает конфликт с братией (представителем оппозиции оказывается вернувшийся в монастырь Стефан) и он уходит на Киржач, где основывает новый монастырь. Митрополит Алексий возвращает его в Троицкую обитель, а Киржачский монастырь оказывается первым в числе многих, которые основывают ученики Сергия.(Андроников, Симонов, Дубенский...)
Приближается 1380 год. Год Куликовской битвы. Она не освободила Русь от татарского ига, но освободила русских от страха перед татарами. Тот духовный подъём, которым отмечен XIV век, концентрируется в этой точке. Дмитрий Донской (преданный анафеме митрополитом Киприаном) приходит накануне битвы за благословением к Сергию. Сергий благословляет его, «молитвою вооружив» и говорит: «Подобает ти, господине, пещись о врученном от Бога христоименитому стаду; поиди противу безбожных и Богу помогающу ти победиши и здрав в свое отечество с великыми похвалами возвратишись». И когда Дмитрий уже выходит на битву, успевает прийти скороход с новым напутствием и ободрением Сергия : «Без всякого сомнения, господине, с дерзновением поиди противу свирепству их, никакоже ужасатися, всяко поможет ти Бог».
Люди понимали, что идут на смерть. Войско Дмитрия Донского во многом состояло из плохо вооружённых крестьян — пушечного мяса. Но высок был дух их. Некий мистический дух этого события остро почувствовал Александр Блок, написавший цикл «На поле Куликовом».

Мы, сам-друг, над степью в полночь стали
Не вернуться, не взглянуть назад.
За Непрядвой лебеди кричали,
И опять, опять они кричат...
На пути — горючий белый камень,
За рекой — поганая орда.
Светлый стяг над нашими полками
Не взыграет больше никогда.
И, к земле склонившись головою,
Говорит мне друг: «Остри свой меч,
Чтоб недаром биться с татарвою,
За святое дело мёртвым лечь!»
Я — не первый воин, не последий,
Долго будет родина больна.
Помяни ж за раннею обедней
Мила друга, светлая жена!

Опять над полем Куликовым
Взошла и расточилась мгла,
И, словно облаком суровым,
Грядущий день заволокла.
За тишиною непробудной,
За разливающейся мглой
Не слышно грома битвы чудной,
Не видно молньи боевой.
Но узнаю тебя, начало
Высоких и мятежных дней!
Над вражьим станом, как бывало,
И плеск и трубы лебедей.
Не может сердце жить покоем,
Недаром тучи собрались.
Доспех тяжёл, как перед боем,
Теперь твой час настал. — Молись!

Во время битвы Сергий с братией стоял на молитве о победе над погаными. Он был ясновидящим и рассказывал о течении битвы своей братии и называл имена всех убитых и молился за упокой души их.
Затем сергиевы ученики основывали монастыри. Затем преставился митрополит Алексий и началась неразбериха с высшим церковным начальством на Руси. А Сергию было — видение Богородицы, явившейся в великом свете, ярче солнечного, и обещавшей своё вечное заступничество его монастырю. И божественный огонь уже всё время находится где-то рядом с Сергием — его сподобляются видеть достойные. Он творит чудеса. Но может быть, самая поразительная картина — одно из последних видений святого. Ночью, когда тот по обыкновению молился, он услышал глас: «Сергие!» и открыл окно. «И абие хрит видение сюдно: свет бо велий явися с небеси, яко все ночной тьме отгнан быти, и толицем светом нощь она просвещена бе, яко дневный свет превосходити светлостию. Возгласи же второе, глаголя: “Сергие, молишися о своих чадех, и Господь моление твое прият. Смотри же опасно и виждь множество инок во имя святыя и живоначальныя Троица, сшедшихся во твою паству, тобою наставляеми”. Святый же возрев, видит множество птиц, зело красных, прилетевших не токмо в монастырь, но и округ монастыря. И глас убо слышашеся, глаголющь: “Им же образом видел еси птица сиа, тако умножиться стадо ученик твоих и по тебе не оскудеють, аще хотять стопам твоим последовати”.»
Дальше в житии — картины успения, погребения, обретения мощей.
Сергий Радонежский — фигура удивительная. Это время — вторую половину XIV — начало XV века академик Лихачёв называет эпохой Предвозрождения на Руси. В русской культуре эпоха Возрождения отсутствовала. Но Предвозрождение с его характернейшей чертой — обращением к внутреннему миру человека, к его чувствам и душе — было. В религиозной жизни это сказалось в основании многочисленных монастырей среди дикой природы, в тяге к отшельничеству, к нищенской жизни, влиянии исихазма и т.д. Как для Предвозрождения Италии характерной фигурой был Франциск Ассизский, так для Предвозрождения Руси — Сергий Радонежский.
Их разделяет пространство и время (более ста лет). Но типологически фигуры похожи. И не похожи одновременно.
В Сергии не было экстаза, который был во Франциске. Если бы он был блаженным, то на русской почве это значило бы — юродивый — юродства в нём не было совсем. Он считался с окружающими, с семьёй — к нему не применима судьба бегства и разрыва. Когда родители попросили его подождать с уходом в монастырь до их смерти, он послушался. Франциск, как известно, из дому бежал даже тогда, когда его удерживали силой. Он рвался в светлом экстазе в слёзы и молитвы.
Трудолюбие его оставалось неизменным на протяжении всей жизни. Он, по завету апостола Павла, требовал от иноков труда и запрещал выходить за подаянием. Франциск не чувствовал под собою земли. Он всю жизнь летел над землёй с проповедью апостольской и Христовой — и труд, и трудолюбие для него несущественны. Главная добродетель Сергия — то, что он труженник. И за это воздаётся — тем обилием монастырей, которые учреждаются его именем. Франциск ничего учредить на земле не мог — это сделали за него другие.
Сергий не был и проповедником: ни он, ни его ученики не странствовали с кружкой для подаяния и с пламенной речью. 50 лет он спокойно провёл в глубине лесов, уча самим собою, «тихим деланием», но не прямым миссионерством. И здесь вместе с душевной дисциплиною огромную роль играл тот чёрный труд, без которого погиб бы он и сам, и монастырь его. Православный глубочайшим образом, святой Сергий насаждал в некотором смысле западную культуру (труд, порядок, дисциплину) в радонежских лесах, а святой Франциск, родившийся в стране переизбыточной культуры, как бы против неё восстал.
Насколько можно представить себе Сергия, в нём не было улыбки. Св. Франциск душевно улыбается — и солнцу, и цветам, и птицам, и волку. Св. Сергий ясен, милостив, «страннолюбив», внимателен и добр даже по отношению к медведю. В нём нет грусти. Но он как будто всегда в сдержанной, кристально-разреженной и прохладной атмосфере. В нём есть некоторый север духа.
Вся жизнь Франциска — это слова. Вся жизнь Сергия — это действия. Действия иногда суровые. В 1365 году, помогая наводить порядок в межкняжеских отношениях, он закрыл все церкви Новгорода. Да и один из главных подвигов его земной жизни — благословление Дмитрия Донского на битву — это ведь благословление на кровь. Благословил бы на войну, даже национальную, Христос? И кто бы отправился за таким благословлением к Франциску? Сергий знал вкус чистой духовной жизни. Но он не считал себя вправе уклониться от сей чаши. Ситуация накануне Куликовской битвы была не самой благоприятной — в Москве нет митрополита, церковные иерархи молчат, крупнейшие русские земли и княжества уклоняются от союза. Кто-то должен был взять на себя часть ответственности. И Сергий понимал, если на его земле идёт трагическое дело, он благословит ту сторону, которую считает правой. Это тоже — жертва себя во имя других. Он не за войну, но он за народ и за Россию.
Перед сражением войско молилось.Читалась грамота преподобного. И идут на смерть. Это не просто битва — это столкновение миров.
Пусть легенда о том, что Сергий дал Дмитрию Донскому двух иноков-богатырей Пересвета и Ослябю лишь легенда. Но «миф лучше чувствует душу события» (Б.Зайцев). Потому воин-схимник Пересвет обречён начинать схватку с огромным печенегом.
Но, может быть, самое большое дело Сергия — реформа монашеской жизни и за ней, как следствие, всего нравственного облика Руси. Сергий ввёл в монастырях общежитие. Истинное монашество должно быть общим — так, чтобы у монахов не было ничего своего и чтобы их кельи не имели никаких запоров. Так и было в древнее время, но потом все монастыри на Руси стали особножительными.
Сергий вводит общежитие. Изменяется структура монашеского быта — общая трапеза (и новые здания), отдельные послушания — работа на всех. Стала строже монастырская дисциплина. Сергиевы монахи без особой нужды и за ворота монастыря не выходили. Желающие постричься в монахи несли долгое послушание. По вечерам Сергий сам обходил кельи и смотрел, кто чем занимается. Все монахи работали. Все носили одинаковую одежду. Общежительные монастыри отличались усердной благотворительностью. В своей повседневной жизни они меньше зависели от подаяний и вкладов и опирались на собственную хозяйственную деятельность.
Так воспиталось дружное братство, которое должно было производить большое впечатление на мирян. К монашествующим относились далеко не всегда благожелательно (вспомним обличения церкви в это время). И вот что видят миряне в монастыре Сергия. Всё бедно и скудно — «всё скудостно, всё нищенски, всё сиротински». Но при этом все дружны между собою, трудолюбивы и приветливы к приходящим. Кроме того, Троице-Сергиев монастырь всегда был духовно-бодрствующим монастырём — и это не могло не чувствоваться. Конечно, этих людей была капля в море. Но «нравственное влияние действует не механически, а органически» (Ключевский). Так перестраивался весь нравственный строй души человека того времени.
50 лет, тихо и сосредоточенно, делал Сергий своё дело. Душа человека распрямлялась — он был нужен Руси именно в этот момент. В жизни русских монастырей именно со времени Сергия начался перелом. За сто лет (1240-1340-е) возникло всего десятка три новых монастырей. Зато в следующее столетие выходцы из куликовского поколения и их потомки основали до 150 новых монастырей. Ещё одно доказательство того, что в монастырь, на путь духовного делания, вступают не от слабости, а от силы. До половины XIV века почти все монастыри в России возникали в городах или под их стенами, теперь численный перевес получили монастыри, возникающие вдали от городов, в глухой пустыни. Из возникших новых монастырей почти четвёртая часть была основана учениками и последователями Сергия — нельзя было поменять устав в старых монастырях, приходилось основывать новые. Монастыри оказались опорными пунктами колонизации финского языческого Заволжья. Но не хозяйственные подвиги помнятся через века.
Главное, что сохранилось за 600 лет в памяти от Сергия — это ощущение нравственного мужества и духовной силы. Как пишет игумен Андроник (Трубачёв) — «Преподобный Сергий стал тем особым печальником Земли Русской, молитвами которого стоят города. Он — то святое семя, ради которой хранится десницей Божией русский народ».
Сергий считается последователем исихазма — мистического учения, пришедшего на Русь из Византии. Слово исихазм означает покой, безмолвие. На Руси не говорили — исихаст, говорили — молчальник, затворник. Исихасты XIV века — это люди, убеждённые в том, что человек способен вступать в личное общение с Богом при помощи «умной» молитвы. Ещё в X веке афонский монах Симеон Новый Богослов стал идеологом аскетического монашества. Он учил «умом не рассеиваться и мыслями не любопытствовать». Бог постигается не разумом, но сердцем. А потому поступай так: «Запри двери твоей кельи, сядь в углу её, отвлеки свою мысль от всего земного, телесного и скоропреходящего. Потом склони подбородок твой на грудь свою и устреми чувственное и душевное око на пупок твой; далее, сожми обе ноздри твои так, чтобы едва можно было дышать, и отыщи глазами то место сердца, где сосредоточены все способности души. Сначала ты ничего не увидишь сквозь тело своё, но когда проведёшь в таком положении день и ночь, тогда — о чудо! — увидишь то, чего никогда не видал, — увидишь, что вокруг сердца распространяется божественный свет». Не случайно божественный свет так часто фигурирует в житии Сергия. На рубеже XIX-XX века лаврские иноки называли Сергия Радонежского «небесным игуменом». На Руси не интересовались особо тонкостями учения, больший интерес был к выводам — к нравственным вопросам, связанным с введением общежительных монастырей, интерес к «внутреннему человеку». Сергий ушёл от чистого исихазма, он не остался на всю жизнь один в пустыне, он сам стал живым примером. Своей деятельностью он поднимал упавший дух народа, пробудил в народе доверие к самому себе, к своим силам. С его именем связано становление и развитие нового этического идеала и, следовательно, нового мировидения: изменялось отношение к окружающему миру, внутреннему и внешнему человеку, к смерти.
Сергий относится к тем редким людям, которые выполнили свою земную миссию до конца. И он стал одним из столпов духовной культуры русского народа.