НОВГОРОД И ПСКОВ

 

Редакция автора от 30.XII.1999

Каждый народ рассказывает о себе сам своими легендами. Новгородский архиепископ Василий Калика (а он не назначен в Новгород, он как раз ставленник местных сил, он — плоть от плоти и кровь от крови Господина Великого Новгорода) пишет сказание о «земном рае» (вопрос актуальный в то время на Руси — в начале века он обсуждался на Переславском соборе). В сказании говорится о том, как однажды новгородские люди среди просторов морей обнаружили некий остров. На берегу его стояли горы, на которых был написан деисус лазоревый (кстати, самая дорогая привозная краска, которой едва-едва хватало на миниатюры), а из-за этих гор поднимался свет невиданный и раздавалось пение неслыханное. Решили новгородцы, что это и есть земной рай, и захотелось им хоть посмотреть на него. Послали одного человека, он с радостными криками бросился к горам, поднялся и... пропал. Послали второго — с ним произошла та же история — он не вернулся. Послали третьего — но предусмотрительно привязали к его ноге толстый канат, и когда он попытался не вернуться, то за канат его притянули обратно, но он был мёртв. Тайна «земного рая» так и осталась неведомой, но его существование вопросов не вызывало. В конце повести по именам называются потомки тех людей, которые будто бы видели этот остров, «а внучата их добри и здрави».
Новгородцы люди практичные и материалистичные, вполне конкретные, умозрительные представления их интересуют мало, больше их интересует то, что можно потрогать своими руками. Современник Василия Калики Стефан Новгородец в описаниях своего путешествия в Палестину обнаруживает не меньшую привязанность ко всякого рода вещественным проявлениям святости. Описывая виденные им достопримечательности, он не забывает всех связанных с ними легенд, сказаний и чудес. Но главное его внимание привлекают материальные свойства священных предметов: говоря о священных предметах, он особенно подробно описывает мрамор, которым покрыты их стены, цвет, прочность и ценность этого материала.
Богословские вопросы же сами по себе мало интересуют новгородцев этого времени. Когды шведы захотели вступить с новгородцами в прения о вере, новгородцы отказались и отослали интересовавшихся к греческим богословам в Константинополь.
Возможно, к этому же времени восходит новгородское сказание о посанике Шиле, записанное уже значительно позднее. В повести говорится о том, как по повелению архиепископа разбогатевший на ростовщичестве посадник Шил должен был живым лечь в гроб в поставленной им церкви и как после совершения над ним погребальной службы гроб этот вместе с телом его таинственно исчез. Тогда живописцы на месте гроба представили на стене в красках «видение, поведающее о брате Шиле во адове дне». Сын его в течение сорока дней совершал службу и раздавал милостыню и голова Шила на изображении стала вылезать из ада. Тогда сын ещё сорок дней совершал службу и раздавал милостыню — вылезло и его туловище. И, наконец, в церкви был обнаружен и сам гроб Шила и «он сам весь цел обретеся, якоже и положен». Всё наглядно и конкретно — такому нельзя не верить.
Вся новгородская культура (во всяком случае, та, что связана с религией и фиксируется по памятникам — письменным или архитектурным, неважно) обладает неповторимым индивидуальным стилем, отличающим её от культур Киевской или Владимиро-Суздальской Руси — лаконичным, простым и выразительным. Новгородский епископ Лука Жидята, поучая свою паству, не прибегает как южане к напыщенному тону и витиеватым речам. Он прост как правда: «Не ленитесь в церковь ходить, к заутрени, обедни и вечерни..., молитесь перед сном..., в церкви не разговаривайте... Не ругайтесь срамно, не будьте гордыми, взяток не берите, денег в рост не давайте» и т.д. Новгородский летописец предельно скуп на слова, также как и его герои. Например, претензии к князю Ярославу Ярославичу лаконичны (1270): «а ныне, княже, не можем терпети твоего начилья; поеди от нас, а мы собе князя промыслим».
Своеобразна и регилигозная жизнь Новгорода. Уже со второй половины XII века новгородцы сами стали выбирать из местного духовенства своего архиепископа (владыку), собираясь на вече и посылая избранного в Киев к митрополиту для рукоположения. Это было началом религиозной самостоятельности Новгорода. С 1665 года новгородские епископы стали именоваться архиепископами. Архиепископ — одна из главных фигур в городе, он в центре политической жизни, его двор — рядом с Новгородской Софией (князь выселен на противоположный берег реки) — а, как известно, «где София, там и Новгород».
Духовенство не составляло в Новгороде не только отдельной касты, но даже и особого сословия. Как выход из духовенства, так и вступление в него были открыты всем желающим. Они несли все повинности, включая и военную, если не успели получить посвящение. Часто личности, предназначавшиеся для занятия определённых церковных должностей, приводились к владыке самими мирянами. Строители церквей нередко смотрели на храмы как на свою собственность, а на священнослужителей — как на вполне зависимых людей.
Интересна и история новгородских и северных монастырей, непохожих на замкнутые, отгородившиеся от мира византийские монастыри с их строгими уставами. В северных же монастырях господствовал индивидуальный уклад жизни, «собинное существование». Каждый монах селился отдельно, в особой хижине, поблизости, а иногда и вдали от своих братьев. Ему не запрещалось иметь своё имущество и вести отдельное хозяйство. Встречались они друг с другом в основном в храме. Рядом с такими отшельническими монастырями встречались и дожившие на Севере до 1528 года смешанные монастыри, в которых находились чернецы и черницы, жившие раздельно. Были и общежительные монастыри весьма оригинального устройства. Они включали в себя и старцев (то есть иноков по призванию) и вкладчиков (то есть мирян, внесших крупные денежные или имущественные вклады). Эти люди гарантировали себе таким образом спокойную старость и могилу в ограде монастыря, а также постоянное поминание после смерти. Крупные вкладчики получали право на пожизненную своеобразную монастырскую пенсию. Многие новгородские монахи и монахини совершенно свободно распоряжались своими имениями, дарили и отдавали их, кому хотели, по завещанию, приобретали или наследовали новые.
Монастыри имели солеварни и торговые предприятия, хранили капиталы и ценности мирян, ссужали деньги под проценты. У них просто не было времени для созерцательной пассивной жизни, которую вели византийские монастыри. Они были конкретными людьми и вера их была конкретная.

Нигде «новгородский» стиль не проявился с такой силой, как в живописи и в зодчестве. В них сказался вкус к простому, но сильному, грубоватому, но выразительному. Одного взгляда на крепкие, коренастые памятники Новгорода достаточно, чтобы понять идеал новгородца — доброго вояки, не очень обтёсанного, но себе на уме. В его зодчестве такие же как сам он, простые, но крепкие стены, лишённые назойливого узорочья, которое с его точки зрения «ни к чему», могучие силуэты, энергичные массы. Идеал новгородца — сила, и красота его — красота силы. Не всегда складно, но всегда великолепно, ибо сильно, величественно, покоряюще. В этой силе, властной над любым зрителем, и заключиается очарование новгородского искусства.
Новгород, несомненно, был землёй деревянного строительства. Новгородцы по всей русской земле славились как искусные плотники. И первая после крещения церковь, поставленная по повелению владыки Иоакима, присланного из Киева, была деревянная — дубовая София о 13 верхах (989 год), «бысть честно устроена и украшена» и простояла 60 лет, пока не сгорела — обычная участь деревянных церквей.
Затем киевские мастера во времена Ярослава строят здесь каменную Софию. И... на полстолетия каменное строительство в Новгороде прерывается. Лишь в 1103 году в княжеской резиденции Городище была построена церковь Благовещения — судя по технике кладки опять же киевскими мастерами. Правда, похоже мастера обнаружили в Новгороде именно к этому моменту строительства превосходный местный материал — слоистую известняковую плиту — появилась новая система кладки, где ряды плинф перемежались рядами известняковой плиты.
Несколько позже (1113 год) был построен и сохранившийся до наших дней Николо-Дворищенский собор — большой шестистолпный и изначально пятиглавый храм с нартексом и с хорами, на которые попадали по несохранившемуся деревянному переходу из несохранившегося деревянного дворца. Вскоре были построены шестистолпные храмы Антониева (1117) и Юрьева (1119) монастырей. Первое известное нам имя русского зодчего «а мастер трудился Пётр» — относится к собору Юрьева монастыря. Вероятно, он же был строителем и Благовещенской церкви и Николо-Дворищенского собора.
Эти памятники ещё несут в себе киевскую традицию, но в них уже появляется и нечто новое. Широко применяется местная известняковая плита вместе с плинфой. Это простые величественные формы могучей главы, в которых читалось сознание собственной власти и силы. Такие храмы подобают вольному городу.
За удовольствие жить свободно порой приходится расплачиваться и искусством. В 1336 году князь Всеволод был изгнан новгородцами и ушёл во Псков — каменное строительство в Новгороде прекратилось, зато началось во Пскове — вероятно, князь увёл с собой строительную артель. Дальше новгородское зодчество развивается в Пскове и Старой Ладоге — в середине 60-х годов, судя по всему, артель наконец-то возвращается в Новгород и с тех пор каменное строительство ведётся там непрерывно.
За время блуждания артели окончательно сложился тип новгородского храма, конструкции, материалы и декоративные элементы. Храм стал небольшим, четырёхстолпным, с одной главой, без нартекса. Декор его был почти сведён на нет. Главным образом, вероятно, это случилось под влиянием изменения в условиях заказа — с середины XII века строительство велось по заказам бояр и местных церковных властей, а мастера были уже не княжескими, а свободными городскими ремесленниками. Такое положение вещей было только в Новгороде. Строительство должно было стать более массовым, быстрым, дешёвым, чем строительство по заказу князя или митрополита. Уже во второй половине XII века церкви ставились обычно за один строительный сезон. Кроме того — на изменение форм повлияло и применение местных строительных материалов и, вероятно, сказались и эстетические представления новгородцев.
После 1135 года князья не выстроили в самом Новгороде ни одного здания. Слишком неуютно и неуверенно чувствовали они себя здесь — вряд ли кто будет перестраивать и украшать чужую квартиру, с которой в каждый момент могут выгнать хозяева. Каменное строительство требовало времени и значительных затрат, князья в XII веке, сильно ограниченные в своих правах, то сами сбегали с новгородского стола, то изгонялись решением веча. До конца века были поставлены две деревянные церкви и единственная каменная — вне города: церковь Спаса на Нередице — последний памятник княжеского строительства в Новгороде. Она заложена князем Ярославом Владимировичем в 1198 году. Собственно, эта церковь ничем не отличается от тех, что строились на протяжении более полустолетия в новгородской земле (и от тех, что ещё долго будут здесь строиться). Консерватизм архитектурных традиций был своего рода знаком знаменитого новгородского упрямства и вольнолюбия. В нередицком храме поражает не только цельность внешнего облика здания — в этом новгородцы всегда были мастерами, но и единость внутреннего пространства — весь интерьер его был виден с одной точки, для его обозрения не было необходимости передвигаться по храму.
В отличие от Софийского и Георгиевского соборов с их высокой строительной техникой, церковь Спаса на Нередице не блистала геометрической точностью линий и форм. Стены её были непомерно толсты, кладка груба, хотя и повторяла старую систему чередования камня и плинфы на растворе цемянки. Кривизна линий, неровность плоскостей, скошенность углов — всё это придавало церкви Спаса на Нередице особую пластичность, отличающую именно новгородские и псковские постройки.
В отличие от храмов владимирских, новгородские лишены стройности, нарядности, щеголеватости, зато в них больше внушительной мощи. Во многих новгородских зданиях бросается в глаза, что стены сложены не по отвесу, а на глаз, они порой весьма заметно искривлены. Но это не лишает эти здания устойчивости в целом. Кривизна линий создаёт впечатление, будто они вылеплены — вместе с тем она отвлекает внимание от частностей и заставляет воспринимать основные соотношения крупных объёмов и больших плоскостей.
Эти особенности легко читаются в своеобразном понимании новгородскими зодчими стены. Во владимиро-суздальской архитектуре в конце XII века стена всё больше распадается на слои. В Новгороде же она понимается как нечто нераздельно-целое. Во владимиро-суздальских храмах лопатки часто выглядят так, будто они приставлены к стене. В новгородских храмах лопатки часто составляют основу стены, а промежутки между ними — углубления, ниши.
Новгород расположен среди широких лугов. Для того, чтобы архитектура не потерялась среди этого равнинного пейзажа, здания должны обладать большой обобщённостью форм. Благодаря тому, что новгородские мастера нередко жертвовали частностями, их здания легко воспринимаются издали. Есть особая прелесть в том, как среди просторов, окружающих Новгород, или в самом городе из массы деревянных домов выделяются гладкие белые кубические массивы древних храмов. Храм выглядит менее нарядным, более упрощённым, чем в других землях, но в нём есть большая внутрення сила, эпическая простота.
Новгороды с XII века стали покрывать храмы побелкой. С тех пор белизна составляет характерный признак новгородских храмов — это очень точно найденное решение: под солнцем юга белизна эта могла бы казаться ослепительной, но на севере в скудных северных лучах солнца, храмы сами кажутся пронизанными светом, словно излучающим его.
Новгородские храмы менялись мало. Это не всегда устраивало тех, кто знал, как в это время строят в других городах. Так новгородские купцы, ведшие заморскую торговлю, заказали в 1207 году строительство церкви Параскевы Пятницы не новгородским, а смоленским мастерам. Те построили замечательную церковь — динамичную, устремлённую вверх, декоративную. Новгородские мастера посмотрели и... взяли то, что им понравилоь: трёхлопастное завершение фасадов и одноапсидность, но не больше того.
В маленькой церкви Рождества Богородицы на Перыни близ Новгорода (20-е или 30-е гг. XIII в.) трёхлопастное завершение помогло создать храм, обладающий редкой цельностью объёма, благодаря чему даже маленькая постройка кажется величественной. Идея перынской церкви легла позднее в основу совершенно оригинального типа новгородских храмов.
Почти 50 лет после монгольского вторжения русское искусство находилось как бы в состоянии шока. Даже в Новгороде, до которого через леса и болота конница врага дойти не могла, даже здесь, в условиях сравнительной обеспеченности было «мрачное затишье».
Положение изменилось лишь в 90-е годы, когда Новгород нанёс удар шведам и ливонским рыцарям и стал одним из крупнейших центров Руси. Возобновилось и монументальное строительство. Придворно-княжеские храмы в условиях боярской вольницы были переосмыслены как уличанские — это дало такой памятник, например, как церковь Николы на Липне 1292 года. Заказчиками уличанского храма выступали боярско-купеческие круги, подчас целыми улицами. По существу — это начало приходского или посадского строительства. На него равнялись и монастыри.
Такие черты уличанского жанра как кубическая компактность, интимность внутреннего пространства, простоватость наружного декора рождены психологией заказчика. Пристрастие же к красивому трёхлопастному завершению фасадов возводят то к домонгольским храмам, то к венецианским влияниям, вполне возможным в торговом Новгороде, то к декоративно-прикладному искусству.
Церковь Николы на Липне выстроена из местной грубо отёсанной плиты на растворе извести с песком. Крипич (брусковый) здесь, правда, встречается, но старой системы чередования рядов уже нет. Кладка из плиты становится характерной чертой новгородского зодчества XIV-XV веков. В этой технике выстроны не только все церкви Новгорода и его пригородов, но и все крепостные сооружения этого времени. Кладка из блоков грубо отёсанного известняка различного размера, с использованием, кроме того, булыги (валунов ледникового происхождения) и частично кирпича, давала чрезвычайно неровную поверхность стены и требовала обязательной обмазки известью. Это придаёт новгородскому зодчеству того времени особую скульптурную пластичность.
Большая часть памятников первой половины XIV века не сохранилась. Понятно лишь, что в этом время при общей конструктивной схеме, мастера искали новые решения оформления сводов и декорации храмов. В середине века экономическое положение Новгорода укрепилось и усиливается строительная деятельность. Знатные новгородские бояре заказывают церкви, которые строятся одна за другой. Складывается почти канонический тип новгородского храма и первым примером его становится церковь Фёдора Стратилата на Ручье (1360-1361 гг.). Церковь эту заложил новгородский посадник Семён Андреевич, используя её весьма конкретно — в качестве большого сейфа: в толще западной стены и под лестницей в южной стене находятся несколько потайных ящиков и камер для хранения ценностей. Впрочем, такое прикладное использование церквей не было в Новгороде новостью — подклеты церквей издавна использовались в качестве торговых складов. Особенность церкви Фёдора Стратилата — богатое убранство фасадов и стройность пропорций. Ещё более стройна и нарядна церковь Спаса на Ильине улице (1374 год). Подобные церкви строятся и в середине XV века (церковь Двенадцати апостолов 1455, церковь Дмитрия Солунского 1463) — то есть целое столетие строится один тип храмов. Такое могло быть только в Новгороде! Очевидно, что тип новгородского храма сознательно пытались сохранить в неприкосновенности. Больше того — в середине XV века в новгородском зодчестве можно заметить удивительную вещь: восстановление в старых формах церквей домонгольского времени. Постройка нового здания церкви «на старой основе», то есть на фундаментах или частях стен более древнего здания — дело обычное. Но новые церкви строились «реставрационным» методом — в формах старого памятника, что противоречило всем правилам древнерусского зодчества. Долгое время храмы XV века — церковь Ивана на Опоках (при ней с XII века существовал купеческий суд во главе с тысяцким, который разбирал тяжбы по торговым делам; здесь же хранились эталоны — «локоть ивановский» для измерения длины сукна, «гривенка рублёвая» для взвешивания драгоценных металлов, «скалвы вощаные» — весы), Успения Богоматери на Торгу, Благовещения на Мячине — считали подлинными храмами XII века, лишь несколько перестроенными.
Всё это свидетельствует о чрезвычайно мощных «охранительных» тенденциях, которые объясняет политическая обстановка той поры. К середине XV века Москва уже уверенно стала центром, вокруг которого шло объединение русских земель. Новгород упорно пытался сохранить свою самостоятельность. Собственные новгородские традиции, не допущение московских влияний, в частности, в архитектуре — ставилось превыше всего. В результате — архитектура Новгорода разделила судьбу Новгородской республики — в 1478 году Москва вооружённой рукой подчинила себе Новгород и конец новгородской независимости был и концом развития новгородской архитектурной школы.
Но заслуги Новгорода перед русской культурой неисчислимы. Во время татаро-монгольского нашествия Новгород сохранял рукописные богатства Киевской Руси, сохранял книжную образованность и потом в течение веков снабжал Москву древними рукописями, летописями и предметами искусства. Здесь хранились и строительные навыки Древней Руси, здесь переписывались рукописи, работали иконники и мастера фресковой живописи.
Новгорода не коснулось монгольское нашествие. Но тревог и забот у него хватало. Он постоянно вёл войны на границах — с 1142 по 1446 год Новгород 26 раз воевал со Швецией, 11 раз — с Ливонским орденом, 14 раз с Литвой и 5 раз — с Норвегией. Да и при отсутствии катастроф в культурной жизни Новгорода памятники гибли также, как и во всей Руси от общего бича — пожаров или от местного бедствия — от наводнений. В пожаре 1299 года были уничтожены 22 церкви. В пожаре 1340 года сгорело более 50 церквей, причём «икон и книг ничтоже поспеша вынести». В 1421 году «бысть зима снежна вельма много, и потом на весну быть вода велика и сильна зело..., а в Новегороде много города вода поят, и мост на Волхове снесе, и много поят святых церквей и монастырей и икон святых и книг много потопе». Много потом, в московское время, было и вывезено. В таких условиях лучше всего сохраняется архитектура — её богатство и многообразие и говорят нам о культуре Древнего Новгорода.

Был у Новгорода «младший брат» — Псков. Город столь же вольнолюбивый, его историческая судьбы была менее великой, но зато более поэтичной. Что отразилась и на всём его облике.
Псковский летописец так писал о своём городе: «от начала убо русския земли сей убо, град Псков никоеим же князем владом бе, но на своей воли живяху в нем сущие людие». Согласно летописной легенде, Троицкий собор здесь был выстроен из дерева ещё в 967 году, раньше Десятинной церкви в Киеве, а его строительство связано с именем великой псковитянки — матери русских князей и первой высокопоставленной христианки на Руси — княгини Ольги.
Социальный строй Пскова напоминал новгородский, но роль князя действительно здесь была ещё меньшей, чем в Новгороде. Более слабым было и боярство. Город был настолько самостоятельным, что его культура не утратила своего своеобразия даже тогда, когда он формально подчинился Москве.
Черты выразительности псковских церквей можно соотнести с особенностями церковной жизни города. В Новгороде архиепископ имел огромную власть, влиял буквально на все стороны жизни, в Пскове же духовенство, особенно белое, не было резко обособлено от всего населения и не играло самостоятельной роли. Во главе церковной иерархии официально стоял новгородский епископ, но с 1348 года повседневное управление перешло к выбиравшемуся из псковичей владычному наместнику. На обязанности епископу остались регулярные наезды для отправления владычного суда и получения «подъезда». Длительное, как бы постоянное отсутствие владыки вызвало возвышение местного духовенства, коллективное руководство жизнью и не только церковной. Обычной формулой общественных постановлений и летописных известий стали слова «всё божее священство и весь Псков». Церковная жизнь протекала во Пскове совсем не так обособленно и централизовано, как в Новгороде.
Показательна и история развития псковского монашества. Ни отшельничество, ни общежительные монастыри не получили развития в Пскове до XIV века. Для первого не хватало отрешённости от мира и напряжённости переживания, для второго — общинной соединённости молитв и отказа от мирских различий. Наиболее подходящими оказались келиотские, особножительные монастыри, небольшие, от 2 до 7 человек, когда имущественные вклады, делающиеся при поступлении, возвращались при выходе из монастыря. Отдельный быт и отдельное питание («особь койждо себе в келиях ядяху») — и совместное присутствие лишь в церкви. Но при таком сознании и образе жизни и в церкви искалась возможность обособления — пространство их разделено на небольшие камеры, приделы, иногда — кельи, иногда — просто ниши. В этом сказывается стремление к укромности, к особой молитве. Развитие пустынножительства и общежительных монастырей начинается лишь в XV веке. В архитектурном пространстве псковских церквей нашли выражение строгость и сосредоточенность религиозного чувства. Покой, чистота и доверительность отразились в выверенности форм. Есть в этих церквах и что-то, говорящее о неустойчивости и тревожности бытия.
Со второй половины XIV века в Пскове стали вырастать монастыри, создававшиеся горожанами. Монастырь ведь был «домом ангельским», для жителей которого было уготовано вечное спасение, как бы ни были они грешны до пострижения. Это вызвало обычай подстригаться в монахи перед смертью. Считалось, что молитвы монахов всегда достигают цели. Отсюда обычай делать вклады в монастыри на поминовение своей души, обычай обращаться в монастырь за исцелением или за помощью в каком-либо деле. Наиболее верным способом обеспечить себе небесное покровительство считалось основание монастыря на собственные средства. Но позволить себе это могли только очень богатые люди. Поэтому в древнем Пскове встречались также монастыри «мирского построения», то есть основанные на общие средства жителей какой-нибудь части города. Такие монастыри являлись своего рода деловыми предприятиями по спасению души на паях. Естественно, что они основывались в самом городе, становясь его приметной частью.
Религия была жизнью, она была своей, родной. Только псковские богослужебные книги хранят любопытнейшие записи писцов XIV века. Переписчик не стесняется заявлять тут же, на полях, о чем угодно: о перерыве работы для ужина, о том, что одолела короста ("ох, свербить!") и нужно сходить в баню, или что надо «поехати пит в Зряковици», или же что «родиша свиния порошата на память Варвары». Писец не стеснялся выражать недоумение, «како не объестися, исто поставять кисель с молоком» или вызвать к помощи божьей в совершенно неожиданной форме: «О господи, помози, о господи, посмеши! дремота неприменьная, и в сем рядке помашахся». Встречаются и стихи: «ох, ох! голова ми болить, не мочи псати, а уже нощь — лязмы спати».
У псковичей свои отношения с Богом. В псковских храмах иногда вовсе нет рационального модульного пространства, так же, как нет его в избе. Пространство их отличается значительной конкретностью, реализмом, по самым своим размерам. К этому присоединяется композиция масс, особенно в XVI веке, при развитии приделов. Приделы эти никогда не бывают симметричны, и, нарушая единство здания, они заставляют его распадаться на живописные группы. Псковский храм, в отличие от новгородского, гораздо менее обособлен и менее доминирует над окружающим пространством улицы и города. В храме псковское купечество видело не средство для помпезного превознесения отдельной личности над окружающия миром, а необходимое пространство для внутренних интимных переживаний в общении с Богом. Необычайно толстые стены, небольшие окна и пластическая примитивность совершенно изолируют внутреннее пространство от внешнего мира.
Каменное строительство начинается в Пскове в XII веке. Традиция, как полагается, киевская, пришедшая сюда из Новгорода — вместе с артелью и изгнанным князем. Ничего не сохранилось от первой церкви Дмитрия, зато в редкой сохранности дошла до нас вторая постройка — собор спасо-Мирожского монастыря. Он был построен, судя по всему, по заказу новгородского архиепископа Нифонта, известного своим грекофильством. Первоначально во внешнем виде собора был резко выявлен архитектурных крест, увенчанный на перекрестьи массивной главой — явление для Руси не характерное. Внутреннее пространство тоже было крестообразно. Собор был сложен из двух материалов — местной известковой плиты и плинфы (закомары выложены в характерной технике южной полосатой кладки). Правда в таком виде просуществовал собор недолго — западные пониженные углы пришлось надстроить, возможно потому, что там скапливался снег.
Важнейшим памятником Пскова XII века был городской Троицкий собор. Обычно, следуя за легендой летописи, приписывают его постройку князю Всеволоду-Гавриилу, который, прокняжив в Пскове 4 месяца, умер в 1338 году. В действительности же собор был построен около 1193 года и гробница Всеволода была перенесена в этот храм. Всеволод стал местным святым и главным покровителем Пскова. Что в душах коварных и ревнивых новгородцев зародило зависть. «Еже по преставлении его они були новгородстии человецы, яко неволею въ повеление боголюбивому епископу Нифонту советъ приложиша, еже послати протопопа взяти мощи и не возмогоша яко поругаша его изгнанием». «Благоволилъ бо пребывати идеже преставися», и новгородцы получили только ноготь, как сказано в житии святого.
Памятник этот до нас не дошёл, но, похоже, он был синтезом самых выдающихся строений своего времени — собора Спасо-Ефросиньевского монастыря в Полоцке и храма Михаила архангела в Смоленске. В архитектуре Пскова сразу была задана очень высокая шкала ценностей.
Во второй половине XIII и первой половине XIV века каменное церковное строительство в Пскове почти не ведётся. Ведётся крепостное строительство в самом Пскове и в Изборске. Из упоминающихся в летописи за это время трёх построенных храмов до нас дошёл собор Снетогорского монастыря 1311 года, почти буквально воспроизводящий Мирожский собор (подчёркнуто псковская традиция в условиях и многольского нашествия, и вечных притязаний "старшего брата").
В 1348 году город выделяется в самостоятельную политическую единицу и быстро развивается каменное строительство. С этого времени можно говорить о собственно псковской архитектурной школе. Здесь стали строить только из плиты, отказавшись от кирпича даже при возведении сводов. Псковская плита легко выветривается, поэтому для защиты поверхности стен их начали обмазывать раствором, что значительно изменило облик зданий.
В 1365-1367 годах на «старой основе» рухнувшего древнего храма был выстроен новый Троицкий собор — восстановление, судя по рисункам (собор уничтожен в конце XVII века), коснулось лишь верхней части церкви, которую исполнили в виде ступенчатого пьедестала, перекрытого восемью двускатными кровельками. Псковский детописец, описывая ранний ледостав на реке Великой, образно выразился, что лёд «стал наборзе не ровно, как хоромы». Именно этой остроугольной ломкостью нарастающих форм и был наделён Троицкий собор. Композиция была величественной и динамичной, но больше задач такого масштаба перед архитектурой история Пскова не выдвигала — строить приходилось маленькие уличанские храмы.
По-видимому в том же XIV столетии появляются характерные псковские звонницы в виде стенки с пролётами для колоколов, придающие такое своеобразие и обаятельность архитектуре Пскова. И в храмовых зданиях и в звонницах, по-видимому, творчески отразились традиции сильно развитого деревянного строительства.
Самый неясный период — вторая половина XIV — первая половина XV века: от них почти ничего не сохранилось. За XV же век выстроено больше, чем за два предыдущие столетия, вместе взятые — летопись упоминает только по Пскову о строительстве 22 каменных храмов и 18 раз говорит о крупных работах по псковской крепости. Появляются в истории архитектуры Пскова и имена: в 1415 году упоминается имя зодчего Еремея, который по заказу псковских купцов заменяет деревянный Софийский собор каменным, а в 1420 году называется «мастер святой Троицы» Фёдор, стоявший во главе строительной «дружины».
Крепостное строительство воспитывало вкус зодчих к суровым и лаконичным формам. Демократическая среда заказчиков определяла простоту, ясность и практическую целесообразность здания и его наружной обработки.
В 1413 году была построена церковь Василия Великого на Городке.
Для небольших храмов псковские зодчие разрабатывают особую систему перекрытия, позволяющую совсем освободить интерьер от столбов. Этот тип маленького храма был, по-видимому, сначала разработан в приделах (Василий на Горке), а потом получил права на самостоятельную жизнь (Никола Каменноградский).
Материал, из которого строили псковичи, неровная, довольно рыхлая плита — придаёт линиям и поверхностям своеобразную мягкость и пластичность, лишает здание графической чёткости и не допускает мелочной декоративной отделки. Эта плита умело использована в поясах из квадратных и прямоугольных впадин. Все эти детали «мягки» и кажутся как бы вылепленными от руки или приобретают характер вырезанного из дерева узора. Четырёхвековой опыт работы в одном и том же, казалось бы грубом и неблагодарном материале, привёл к подлинной виртуозности мастеров в умении извлечь предельный художественный эффект.
«Теплота» церквей.
Обмазка и побелка псковских каменных зданий — необходимая для консервации — легко и быстро наносилась тонким слоем, равномерно покрывавшим кладку. Волнистая, не совсем равная, обмазка давала замечательный художественный эффект. Для обмазки брали обыкновенный жёлтый песок и известь — тоже не чистую, с окислами металлов. Из-за этого она принимала желтоватый или розоватый цвет. И цветовой контраст её с псковским небом — одно из незабываемых впечатлений.
Особую прелесть псковских храмов составляет их живописное сочетание с приделами, папертью и различными хозяйственно-бытовыми постройками, окружающими храм с той непринуждённостью, с какой разрастается деревянное жильё. Псковская архитектура лишена монументального размаха, который характерен для раннего новгородского зодчества, она камернее, интимнее, личностнее.
Многие из церквей по-видимому не были расписаны. Стены были выбелены и горел красками лишь иконостас — это заставляет вспомнить о псковской ереси стригольников, отрицавших церковный культ и учивших о непосредственном общении человека с Богом.
В XV-XVI вв. завершается строитльство 9 км крепостных стен, с множеством монументальных, суживающихся кверху башен, которые стягивали городской ансамбль Пскова несколькими поясами. Город спускался, расширяясь, с возвышенной стрелки детинца в низменную местность между Псковой и Великой. Здесь возвышенные места и пригорки чередовались с болотистыми низинами и лужайками, через которые были настланы гати и лавы — это отразилось в названиях храмов — Василий на Горке, Сергий с Залужья, Никола со Усохи и т.п. Каменные храмы густо располагались в центре — в Довмонтовом городе на площади около одного гектара стояло до 20 храмов. Но храмы были разбросаны и по всей территории города. Надо сказать — и по всей территории псковского края.
В отличие от Новгорода, быстро утратившего свой самобытный архитектурный язык после воссоединения с Москвой, Псков сохранил свои художественные традиции вплоть до XVII века. Богатый опыт и строительный талант псковских зодчих стяжали им общерусскую известность. В конце XV века они были приглашены, вместе с итальянскими архитекторами и лучшими русскими мастерами, участвовать в строительстве Московского Кремля. Здесь они создали придворный Благовещенский собор и маленькую церковь Положения риз Богоматери. Ни техника, ни богатый декоративный убор фасадов не говорят здесь о том, что строили псковичи. Но мастера обладали таким сильным и гибким искусством, что легко могли выполнить поставленное перед ними любое задание. По всей вероятности псковский зодчий Постник Яковлев вместе с Бармой создали шедевр древнерусской архитектуры — Покровский собор на рву (Василий Блаженный, 1555 — 1560 гг).
Когда же псковским зодчим удавалось вырваться «на волю» — вдали от Москвы — в Свияжске и Казани они создавали чисто псковские постройки.
Дух простоты и правдивости отличает и гражданское зодчество Пскова, дошедшее до нас в памятниках XVII века. Это итог как минимум двух столетий развития каменного жилища — доступность местного строительного материала и множественность мастеров вместе с зажиточностью псковских купцов — делали вполне вероятным строительство такого жилья ещё в XV веке. Мощные стены, огромные подвалы, маленькие зарешёченные железом окна — делали эти строения похожими на крепость. Нижний этаж предназначался для склада товаров и хранения имущества, второй этаж служил официальным приёмам, а собственно жилым был верхний, несохранившийся деревянный этаж.

Спегальский: — Новгородское и псковское искусство — одна из высших точек в развитии древнерусского искусства. В этих школах есть много общего. Их искусству свойственна простота и выразительность, в которой претворились многие фольклорные мотивы. В нём нет ничего утончённого и болезненного, манерного и надуманного. Оно подкупает искренностью и энергетичностью. Новгородские и псковские церкви с их кубическими объёмами, мягкими, ассиметричными, живыми линиями, спокойной гладью белых стен, уютными и раздумчивыми интерьерами, с изумительной органичной слитностью с окружающим миром — одно из совершеннейших порождений древнерусского искусства.