КРЕЩЕНИЕ РУСИ

 

Редакция автора от 30.XII.1999

Вопроса выбора веры не существует. Никогда иррациональное, лежащее за границами возможностей человеческого познания, не может быть выбрано при помощи рационального. Это может быть лишь иллюзией. Руси предопределено было стать христианской и православной, и она стала таковой. Характер этой религии соответствовал каким-то внутренним и очень важным структурам человека, жившего здесь. Но это вовсе не значит, что крещение было неосознаваемым и радостным, лёгким событием для Руси. Переход от многобожия к единобожию — процесс , как показывает всемирная история, неизбежный, но это видно нам сейчас, с тысячелетнего расстояния, для конкретного же человека X века всё это было очень не просто.
Трудно сказать, какие мотивы были решающими в революционном решении киевского князя Владимира изменить веру целого народа. Одни учёные считают главными экономические, другие — политические мотивы; одним кажется, что так менялось международное положение и авторитет Руси, другим — что внутренняя идеология. Всё это, вероятно, было. Но было и другое — была внутренняя потребность и готовность по-новому осмыслить мир и отношения между людьми. Жители Киевской Руси были готовы и к монотеизму — к IX-X вв. из равноправных прежде богов уже явно выделяется главный бог — будь он Перун или Род, для нас неважно. Но естественно, разные люди воспринимают мир по-разному, и колебания между язычеством и христианством на протяжении нескольких поколений в великокняжеской семье — яркий тому пример.
Первой крестилась княгиня Ольга. Её сын Святослав, принципиально оставаясь язычником, христиан то терпел, то подвергал гонениям. Пришедший ему на смену Ярополк «нелюбим есть у людей, зане христианам даде волю велику...» Что и привело его к падению и захвату великокняжеского стола другим сыном Святослава — Владимиром 11 июня 978 года. Князь Владимир должен был пользоваться большой популярностью. Сын рабыни, находившийся в немилости у великой княгини Ольги, сумел каким-то образом завоевать доверие новгородцев, сделавшим его своим князем. Затем он захватил Полоцкую землю. И наконец — Киев. Головокружительная карьера! В глазах людей своего времени Владимир должен был выглядеть удачливым, счастливым князем, ловким политиком. В своей борьбе он действовал по законам языческой морали — то есть обходился вовсе без неё. Но в представлении язычников — удача больше чем мораль, это — благоволение богов и знак свыше. И создавая новое капище в Киеве князь как бы и воздавал должное благосклонным к нему богам. Отношения сделки были типичными между языческими богами и людьми.
Милость богов подтверждалась. Соответственно этому рос авторитет. В первое десятилетие своего правления Владимир показал себя как крупный полководец. Он отобрал у поляков важнейшие стратегические и экономические центры — Перемышль и Червень «и иные грады»... Подчинил не желающих платить дань вятичей. Победил ятвягов. Вновь покорил радимичей, вынужденных теперь платить дань. Удачно воевал против дунайских болгар и сербов. Объединённое русско-болгарское войско в 986 году нанесло сокрушительное поражение византийским войскам в Болгарии. Успешен был и поход в Хазарию.
К концу 80-х годов власть Владимира на Руси настолько окрепла, что он уже не нуждался более в поддержке языческого населения. Держать народ с помощью военной силы было просто опасно, да и ненадёжно. Новая государственная идея требовала новой идеологии — такой идеологией стало христианство. Внешние условия способствовали религиозной революции.
В конце 987 (или первой половине 988) года византийские василевсы были вынуждены обратиться за помощью к бывшему врагу — князю Владимиру Святославичу. Русский князь принимал на себя обязательства военной помощи, а византийские императоры обещали за то отдать за него замуж свою сестру Анну, но при условии, что князь примет крещение. Женитьба на принцессе полностью уравнивала русского князя с византийскими императорами в отношении православной христианской церкви. Мы с трудом можем представить себе, что означал этот брак. Византийский двор всеми признавался первым из правящих христианских дворов. Он являлся носителем вековых традиций Римской империи. Константинополь всё ещё оставался главным центром европейской культуры. Гордые и высокомерные византийцы должны были признать русского князя равным себе. Требование Владимира было беспрецедентным. Болгарский царь Пётр, угрожавший Византии в тот момент, когда она была беспомощна против него, смог добиться брака только с внучкой узурпатора Романа Лакапина, не принадлежавшего к императорской династии. Императоры Западно-Римской империи со времён Каролингов напрасно добивались чести вступить в родственные отношения с византийским двором. Русский князь требовал от Византии того, чего не могли добиться западные императоры.
Владимир свою часть обязательств выполнил. Коварные византийцы не торопились. Тогда Владимир совершил поход на Херсонес (Корсунь) — важный торговый и политический центр Византии в Северном Причерноморье. После 9-месячной осады город был взят. Русское посольство, посланное Владимиром, разговаривало в Царьграде с позиций силы и увезло с собой Анну. В Корсуне состоялась свадьба. Город был возвращён в качестве выкупа за невесту. Войско возвратилось в Киев и 1 августа 990 года состоялось крещение киевлян.
Возвратясь домой, Владимир первым делом «повеле кумиры испроверщи, овы исещи, а другие огневи предати». Перуна сбросили с пьедестала, привязали к конскому хвосту, проволокли вниз по Боричеву ввозу до Ручья, спустили по Ручью в Днепр и отправили плыть по течению. Причём до погружения в воду, 12 мужей били по статуе жезлами, а после того, как она попала в Днепр, специально приставленные люди должны были отталкивать её от берегов до тех пор, пока она не выплывет за пределы Руси. Это был жест психологического давления — старые боги бессильны.
Затем Владимир крестил своих сыновей и бояр. Дальше началась агитационная деятельность ходящих по городу попов. Большого успеха она не имела. Владимир, привыкший действовать решительно, сам назначил день всеобщего крещения, пригрозив неявившимся, что отныне они становятся его врагами.
Ещё до официального крещения древнерусской столицы в ней проживали христиане.
Теперь христианами стало едва ли не большинство населения столицы (тем более, что не пожелавшие креститься бежали из города). Даже в Киеве, где авторитет Владимира и бояр был очень велик, всё оказалось не просто. Возникала оппозиция. Нужно было подчинить себе (то есть заставить креститься) хотя бы главные городские центры Руси, где проживала местная знать со своими дружинниками и властью над округой.
Одним из важнейших центров был Новгород. Причём если Киев в своих экономических и политических связях был ориентирован на христианский мир (как на Византию, так и на Запад), то Новгород — на языческую Прибалтику и Скандинавию. Кроме того, у Новгорода всегда были амбиции независимости. И хотя ещё во времена язычества в городе существовала христианская община в Нервском конце, возле церкви Преображения, но противников христианства там было подавляющее большинство.
Владимир посылает туда своего дядю Добрыню, а также вспомогательный отряд воеводы Путяты с христианской миссией. Оказывается, новгородцам стало заранее известно о готовящейся акции. Собравшись на вече, они постановили не допускать в город крестителей и не дать им ниспровергнуть идолов своих богов. Когда отряды Путяты вошли в Новгород и заняли его Торговую сторону, то оказалось, что новгородцы разрушили часть моста через Волхов — путь к крепости и к Неревскому и Людиному концу был перекрыт. Мирные переговоры успехом не увенчались. Новгородцы перешли к активным действиям — на остатки моста вывезли две камнемётные машины и доставили запас камней. Восстание возглавил главный словенский жрец Богомил-Соловей и новгородский тысяцкий Угоняй. Восставшие разорили и разграбили дом Добрыни, “избиша” жену и некоторых родственников Добрыни. Миссионеры пытались агитировать на Торговой стороне, но большого успеха не достигли. Вспомогательный отряды Путяты сумел переправиться на левый берег, восставшие по ошибке, приняв их за собственные войска, пропустили их в город. Те захватили Угоняя и “других передних мужей” и переправили их через реку к Добрыне. Разобравшись, язычники отрядом до 5 тысяч человек напали на отряд Путяты и “бысть между ими сеча зла” и одновременно другой отряд разрушил на Нервском конце церковь Преображения и ограбил дома христиан. На рассвете Добрыня вместе с остальными войсками пришёл на помощь Путяте, поджёг дома на Людином конце и таким образом отвлёк людей от сражения. Язычникам пришлось просить мира.
Первым действием посадника в захваченном им городе было уничтожение статуй языческих богов. «...Идолы сокруши, древяннии сожгоша, а каменнии, изломав, в реку вергоша; и бысть нечестивым печаль велика. Мужи и жены, видевше тое, с воплем великим и слезами просясче за ня, яко за сусчие их боги. Добрыня же, насмехаяся, им весча: "Что, безумнии, сожалеете о тех, которые себя оборонить не могут, кую пользу вы от них чаять можете"».
Теперь Добрыня приступил непосредственно к крещению — уговорам поддались не все — «не хотясчих креститися воины влачаху и кресчаху, мужи выше моста, а жены ниже моста». Но избежавших крещения оставалось ещё много — их выявляли по отсутствию на шее крестов и устроили для них новое массовое крещение.
Похоже, подобными методами приходилось действовать посланникам князя Владимира и в других городах.
Как закреплялось новое вероучение среди обращённого населения? Главным, по-видимому, было создание христианских храмов в городах и сёлах на месте прежних капищ. Преображенская церковь в Новгороде была восстановлена немедленно. Строятся многие новые церкви, причём весьма споро. По свидетельству немецкого хрониста Титмара Мерзебургского, только в Киеве к 1018 году насчитывалось более 400 церквей. Никоновская же летопись сообщает, что в Киеве в 1017 году сгорело 700 церквей. Число вообще-то фантастическое. По упоминанию в летописях в пожар 1884 года во Владимире сгорело 32 церкви, а в Новгороде в 1211 году сгорело 15 церквей.
Начал готовить Владимир и кадры русских священнослужителей. «Послав, нача поимати у нарочитые чада дети, и даяти нача на ученье книжное. Матери же чад сих плакахуся по них, ещё бо не бяху ся утвердили верою, но акы по мертвеци плакахся».
Чтобы хотя бы ослабить недовольство населения, Владимир устраивает пиршества и раздачу богатства из великокняжеской казны, например в честь освящения и открытия церквей. Это касалось не только бояр, но и всяческих убогих и немощных. Однако Владимир Святославич занимался не только «приручением». Он умел использовать и пряник, и кнут. К этому времени относится летописное сообщение о значительном усилении разбоев в государстве. Разбоем называлось тогда не только вооружённое нападение и ограбление, но и любое выступление против князя. Не желавшие креститься люди уходили в партизанские отряды и должны были каким-то образом добывать себе средства к существованию. Кроме того, согласно своей идеологии, борьба с христианскими священнослужителями за веру отцов считалась делом богоугодным. Сначала Владимир отказывался казнить «разбойников», но потом перешёл к решительным мерам.
И всё-таки на так просто было воплотить государственное решение в жизнь. Мощный пласт родо-племенных пережитков в период раннего средневековья фиксируется практическо всеми видами памятников. «Коллективное подсознательное» на Руси было всё ещё языческим и в XI, и в XII вв. Эта ситуация существовала не только в отдалённых поселениях и среди простого народа, но и в крупных культурных центрах — городах и монастырях, где творили древнерусские книжники. В «сознательно христианской» литературе Руси XI-XIII вв. прорывалось «дохристианское подсознательное». Один из первых памятников русской литературы — «Слово о законе и благодати» митрополита Иллариона — редкий и бесспорный случай преднамеренного обращения к дохристианским ценностям в сравнении их с христианскими, как истинными.

[«СЛОВО О ЗАКОНЕ И БЛАГОДАТИ»]

Двоеверие охватывало сверху донизу все социальные слои — вне зависимости от своего положения человек не может мгновенно измениться — переход знания в убеждения — процесс долгий и загадочный. Христианство неизбежно само изменялось, подстраивалось, приспосабливалось. Антиязыческие поучения ещё долго оставались актуальным жанром древнерусской литературы. Поучения эти предназначались в первую очередь грамотным людям из казалось бы близкой к православию боярско-княжеской среды и низшего духовенства. Среди же широких масс народа число исповедовавших веру предков сокращалось медленно, а порой и возрастало. Это была война богов, в которой обе стороны оперировали одинаково магическими (понятными человеку своего времени) аргументами — а вот: ваши-то боги не могут! Под давлением сверху исполнялись православные предписания и обряды, но изменения в сознании происходили медленно. И даже для Ярослава расписывали лестничную башню Софии Киевской сценами со скоморохами. И в социальных верхах широко бытовали языческие, почти неизменённые обряды: гадания, “оклички” умерших предков, постриги и внецерковная свадебная обрядность, исполнения причитаний. В раннесредневековых княжеских погребениях при храмах (!) обнаруживаются украшения и оружие, как того требовал языческий обряд. Владимира Святославича внесли в храм для отпевания на санях, по-язычески. «Поучение» Владимира Мономаха начинается с того, что он писал его «сидя на санях» — то есть в конце жизни. С XI по XVII век умершим русским правителям вкладывали в руку список с текстом — «пропуск» на тот свет (оберег). Вплоть до XIII века количество вещей с нехристианской символикой остаётся весьма и весьма значительным. Особенно замечательны бляхи-талисманы (обереги, наузы) и змеевики, на одной стороне которых изображались христианские святые, а на другой — древняя змееволосая богиня. Зато предметы, использовавшиеся в магических целях, стали «укрепляться» крестами.
Церковь боролась с языческими представлениями и с помощью преследований и гонений, и с помощью более гибких средств контроля за духовной жизнью. Ценой уступок и компромиссов завоёвывалось общественное сознание новообращённых. Вводились местные культы, в храмах осуществлялись полухристианские-полуязыческие обряды, составлялись упрощённые и понятные проповеди.
Постепенно поклонение древним богам в прежней форме было вытеснено, язычество если не исчезло, то потеснилось как мировоззренческая система, но языческий пантеон был заменён христианскими святыми, принявшими на себя их функции. Славянское верховное божество Род воспринимался сначала как противник бога-отца, но постепенно эти образы слились. Перун и Ярило растворились в Илье и Георгии-победоносце. Своеобразный русский культ Николы вобрал элементы поклонения Волосу, как культ архангела Михаила и святого Власия, особого покровителя скота, Мокошь слилась с Параскевой Пятницей и Богородицей. Христианские святые распределили между собой функции языческих богов — и в результате представления о том или ином святом существенно отличались в разных местах Руси. Рядом с Христом как равные вставали то Пётр, то Никола, то Михаил.
В резульате взаимодействия культур христианская концепция единобожия приобретала весьма условный характер. И несмотря не всё более глубокое усвоение христианства религиозно-мировоззренческий идеал оказывался иным, нежели в Византии, иной оказывалась и картина мира русского человека. Раннее русское христианство было проникнуто светлым и возвышенным оптимизмом мировой религии. Христианство не вырастало здесь как идеология избранных и отвергнутых, оно сразу охватывало широкие слои и уже это предполагало его широкую веротерпимость и способность сохранять культурное наследие языческого прошлого и обогащать его связями и с Востоком, и с Западом. Идущая из Византии более мрачная струя утверждается лишь в XV веке, когда Византия прекращает своё существование, а Русь становится как бы законной её наследницей. Но и в это время будет сохраняться «русская» традиция широких толкований, терпимости к пережиткам язычества в быту и отрицательном отношении к церковной иерархии.
Вообще говорить о монополии Византии в деле крещения Руси недопустимо. Идеология, несомненно, шла оттуда, но большей частью она проделала кружной путь — Болгария, крестившаяся на столетие раньше и соответственно обеспечившая себя уже к концу X века богослужебной и всей прочей церковной литературой, оказалась активным посредником в деле крещения Руси. Близость славянских языков позволяла даже не переводить, а просто переписывать болгарские книги. Существует даже версия о первоначальной зависимости церковной иерархии Киевской Руси не от Византии, а от охридского патриархата — болгарского церковного центра — со времени Владимира до 1037 года. С потерей Болгарией независимости, русской церкви по этой версии и пришлось перейти под руку Византии. Гибель Первого Болгарского царства в 1019 году повлекла за собой широкий поток беженцев, и хотя охридский патриархат сохранил автокефальность, но среди беженцев оказалось много болгарских и сербских священнослужителей, прихвативших с собой на Русь многочисленную литературу.
В своё время миссионерская деятельность солунских братьев Кирилла и Мефодия в Моравии и Паннонии в целом закончилась неудачно. Больший успех имели их ученики в Болгарии. И основа этого успеха — развитие древнеболгарской письменности, основанной на древнеславянской азбуке — кириллице. Кирилл и Мефодий были приглашены в 60-х годах IX века в Паннонию и Моравию в качестве истолкователей христианского учения, поскольку между устремлявшимися сюда их разных мест проповедниками возникли серьёзные разногласия. Борьба со всевозможными ересями обернулась для одного из братьев неожиданной стороной — его самого обвинили в ереси (арианстве) и вызывали в Рим для объяснений. После смерти Мефодия в 885 году ученики его были изгнаны и перешли в основном в Болгарию. Пять столетий потребовалось Риму, чтобы пересмотреть отношение к Мефодию — в 1380 году он был причислен к лику святых. Похоже, братья действовали достаточно самостоятельно, чтобы навлечь на себя неудовольствие Рима.
Вопрос о создании славянской письменности тоже достаточно запутан. Глаголица, похоже, существовала ещё до изобретения кириллицы, но была трудна для усвоения и потому удобна для тайнописи. В Киевской Руси эта письменность не получает распространения. Есть мнение, что именно глаголицей были написаны первоначальные тексты договоров Руси с греками. Отдельные глаголические знаки встречаются в граффити Софии Новгородской. Древнейшие памятники же письменности употребляют кириллический алфавит. На кириллице создавалась и литература.
До принятия христианства потребности в письменной литературе не было. Эстетику древнерусского человека вполне удовлетворяло устное творчество. По самому характеру своему оно не предполагало записывания — оно жило в устном слове.
Когда же христианство было провозглашено государственной религией, когда стали строиться церкви, а в них совершаться богослужения, когда возникла необходимость в кратчайшие сроки познакомить новообращённых со Священным писанием и его толкованиями, с житиями святых и проповедями, с христианским вариантом мироздания и историей церкви, тогда и потребовалось перенести на Русь уже существовавшую в других странах христианскую литературу. Это и явилось первым этапом создания древнерусской литературы. Литература — письменное воспроизведение памятников словесности — возникла как единственная возможность ознакомления с чужими и чуждыми текстами. Чужими — так как на первых порах все без исключения тексты были иноземными (и пришедшими прежде всего через Болгарию). Чуждыми — так как излагали совершенно новые, неведомые славянам-язычникам идеи, факты, сюжеты и т.д. Древнерусская литература возникла не как постепенное расширение функций деловой письменности, а как качественно новое явление. Возникшая как прямое следствие принятия христианства, она и по функции своей была сугубо культовой литературой, мирские жанры бытовали в устной форме. И никогда в Европе не относились так серьёзно к литературе — эта традиция сохранялась здесь столетия и дожила до наших дней. «Поэт в России больше чем поэт». Ещё в XIX и в начале XX века верили, что литература может и погубить и спасти общество.
Древнеболгарская литература была основой литературы-посредницы — наднациональной литературы, которая существовала на одном из священных языков средневековья — церковнославянском. Она была общей для всех восточных и южных славян. Эта общность и послужила поводом для достаточно свободного обращения с текстами — древнерусские книжники при переписывании легко редактировали тексты, сокращали, дополняли, сливали несколько текстов в один, вставляли свои рассуждения и цитаты. Мало того, что византийская литература уже прошла через своеобразный болгарский фильтр, при новом редактировании или переводе с греческого она видоизменялась просто-напросто из-за непонимания (языкового или бытового или бытийного) — в результате на Русь приходила не сама Византия, а собственные представления о ней.
Литература приходила не на пустое место — здесь был богатый опыт устной словесной культуры. Он влиял не столько на уровне языка, сколько на уровне видоизменения жанров. Первый русский богословский трактат «Слово о законе и благодати» митрополита Иллариона превращается в политический трактат о месте Руси в христианском мире. Одним из важнейших жанров становится летопись, отличающаяся по природе своей от византийских хроник. По сравнению с Византией значительно повышается статус апокрифов — их почитали, относясь к ним порой с большим доверием, чем к каноническим текстам.
Исследователь, занимавшийся подсчётом книжного фонда, накопленного к середине XIII века, называет цифру от 130 до 140 тысяч томов. Сохранилось же лишь 190 рукописей (считая отрывки и фрагменты) от этого времени.
Открыта была Русь и западным влияниям. Ещё крестившаяся около 959 года княгиня Ольга обращается к германскому императору Оттону I с просьбой прислать священослужителей. В этом можно видеть попытку сохранить независимость от притязаний «просветителей», но миссия епископа Адальберта закончилась полным крахом. Из Греции и Рима приезжали посольства к Ярополку и Владимиру, но упоминания об этом очень глухи. Первым настоятелем Десятинной церкви в Киеве — первой церкви построенной после крещения Руси — был Анастас Корсунян — личность весьма своеобразная — то ли чрезвычайно принципиальная, то ли корыстно-предательская — но, как следует из его имени, он был из Корсуни, а тамошняя церковь не во всём совпадала с Константинопольской. Там применялось другое летосчисление, почитался западный святой — папа римский Мартин. Культ святого Климента, обладательницей мощей которого оказалась киевская церковь, восходит к Риму. Множество параллелей в церковном праве ведёт на запад, а не на восток. В Византии год начинался с сентября. Славянская письменность, как и латинская, придерживалась мартовского "благовещенского" года. На Руси тоже долго держалось мартовское начало. Большинство западных влияний приходило на Русь через Кирилло-Мифодиевскую традицию: через Болгарию, Венгрию, Польшу и Чехию. Однако был и ещё один источник влияний — мощная до конца XI века ирландская церковь. Она отличалась и от Римской, и от Византийской. Их роль в культуре Руси определяется как минимум тем, что они, по-видимому, завезли на Русь колокола — Византия их не знала. В Новгороде находится монастырь Антония Римлянина — в житии святого сказано, что он приплыл из Средиземноморья за три дня на скале — а плавание на камня являлось любимым занятием именно кельтских святых. Ещё ряд косвенных признаков указывает на то, что монастырь был основан ирландскими миссионерами. Бывали ирландские мессионеры и в Киеве.
Борьба разных традиций и общин в христианстве на Руси XI-XII вв. велась с переменным успехом и до полного торжества византийского православия было далеко. В создании культа святого Николая, который стал затем любимым святым на Руси, активное участие принимала западная церковь. Культ Николы «зимнего» известен всему христианскому миру. В конце XI века на Руси устанавливается культ Николы «вешнего» — этот праздник связан с датой кражи разбойниками-купцами мощей святого из малоазиатского города Мир и перенесение их в итальянский город Бари. Естественно, Византия такого праздника не признала. А Рим не поскупился ради установления этого праздника на Руси — и даже поделился мощами.
Так что принятие христианства на Руси, как и все остальное, происходящее в этой земле, было глубоко своеобразным и оригинальным. Принимая, впитывая в себя самые разнообразные традиции, те, что соответствовали некоему внутреннему состоянию живших здесь людей, вчерашние язычники не забывали и своего прошлого.
Христианизация везде следовала за возникновением славянских государственных образований. История знала и неудачные попытки мессионеров внедрить христианство через отдельных князей, но там, где инициатива принадлежала государственной власти, князья, опираясь на одобрение знати, бесповоротно христианизировали свои владения.
Но государственное насилие не могло проникнуть вглубь человека. Два алтаря незримо существовали на протяжении всей Киевской Руси. Киевская Русь имела достатоно развитую городскую культуру. И динамика развития этой культуры была впечатляющей. Скандинавы называли Русь Гардариком — то есть страной городов. Если судить по летописным источникам, то в IX-X вв. здесь существовало 24 города. В XI веке — 88 городов. В XII веке добавилось 119 новых, а в первой трети XIII — ещё 32. Город оказывался центром общественного развития, он добирался до деревни, начинал влиять на неё. Киев уступал в Европе только Парижу (более крупные города существовали в Византии). Новгород держал первое место в Северной Европе по благоустройству. Он весь был замощён с XI века. Первая мостовая в Париже появилась в 1184 году, в Германии — в начале XIV века, в Англии — в 1417 году. (Справедливости ради надо сказать, что мостовые были в арабской Испании, отчасти в Южной Франции и Италии). Ярославов двор в Новгороде в XI веке был снабжён деревянным водопроводом. Титмар Мерзебургский (умер в 1018 году) писал, что в начале XI века в Киеве было более 400 церквей и 8 торжищ (преувеличение могло идти от общего впечатления обилия). Страсть князей к градостроительству и строительству церквей объяснялась не только экономическим расчётом, христианским рвением или тщеславием, но, вероятно, и языческой в своей основе потребностью в самоутверждении через акт материального созидания. Город сохранял прочное этническое единство с окружающей средой, но традиционную структуру родового уклада он уже воспроизвести не мог. Горожане отличались не только по быту, но даже по виду — они были крупнее и дольше росли.
Язычество было жестоко. От него неотделимы жертвоприношения, в том числе человеческие. Сведения о человеческих жертвах относятся даже к периоду Киевской государственности, да и в памяти славян ещё прочно жили воспоминания того времени, когда нормой были убийства стариков. Убийства на войне, убийства в ссоре тоже были в порядке норм общежития. Смерть и жизнь в языческом сознании были не противопоставлены друг другу, а были логичным продолжением одно другого. Лишение жизни никогда не было бессмысленным и безнаказанным. Жертва имела смысл. Возможно, убийства и кровавые жертвы всё меньше нужны архаичному обществу именно тогда, когда меньше нужна опора на традиции, когда жизнь становится подвижнее и легче. (Когда жизнь теряет опору, возникает потребность в крови — XIX век — «Бесы» Достоевского и «Умрёшь не даром — дело прочно, когда под ним струится кровь...») Ритуальное убийство в глазах язычника всегда имеет смысл. Бытовое же убийство влекло за собой в своём роде «ответный дар» в виде кровной мести, что поддерживает равновесие в обществе. Общество как бы занимается саморегулированием. Это не столько социальный, сколько природный организм.
Потом появляются два ряда норм — судебные дела (в ведении государства) и вопросы морали (на них претендует церковь). Древнее разделение бытия на сакральную и мирскую сферы постепенно приобретало новые формы — сакральное перестало быть просто особой функцией мирского, как обычная полуземлянка перестала быть воплощением космоса. Сфера духовной жизни и сфера матеральных отношений поляризуются.
Мирской мир стал реально отличен от сакрального, освящённого традицией, имеющего значение вневременной нормы. Материальное и духовное разошлись, быт и бытие отделились друг от друга, стали существовать в разные временных измерениях. Изменяются и представления о судьбе. Неизмеримо возрастает ощущение индивидуального бессилия перед ходом истории. Жертва уже не может коренным образом изменить ход жизни. В реальной жизни пропадает ощущение круговорота жизни, воцаряется линейное время. Но естественно, такие коренные изменения менталитета требовали огромного времени. Нужны были века, чтобы христианская идеология, даже в сильно огрублённом и приближенном к язычеству виде, овладела массовым сознанием.
Язычество отступало медленно. Трудно было окрестить даже Киев. «Путята крестил Новгород мечом, а Добрыня огнём». А в отдалённом Ростове, где крещение прошло, по-видимому, без особых инцидентов, очень скоро наступила жестокая реакция. Первые два ростовские епископа сбежали оттуда «не терпяще неверия и досаждения людей». Против третьего епископа, Леонтия, поднялся бунт, его хотели изгнать из города и даже убить. Только четвёртому епископу, Исайе, удалось «предать огню» все идолы, стоящие в Ростове и области, и «напоить» тамошних жителей своим чтением, вероятно, не без помощи военной силы. Если так было в городах, то в сёлах и лесах, вероятно, было ещё хуже.
Обращение, конечно, могло быть и было чисто внешним. Христианская церковь и прежние представления стали сосуществовать друг с другом, оказывая друг на друга взаимное влияние. Церковь, видя тщетность борьбы с прежними славянскими богами, вынуждены была пойти на уступки — она признала реальность их существования и приравняла их к бесам, она признала святость прежних традиционных мест и сроков старого культа, выстраивая храмы на месте прежних капищ и назначая христианские праздники приблизительно на те же дни, когда праздновались и языческие праздники. Для народа это было только переименованием богов. Киевские монахи и священники из славян сами уверовали в теорию беса — враг рода человеческого потому и стал его врагом, что его перестали кормить. Полтора века спустя эта теория сменилась другой — когда приверженцы сатаны были низвергнуты на землю, то упавшие в воду сталя водяными, в лес — лешими и т.д. Многочисленные рассказы летописи свидетельствуют о живости и яркости веры в бесов. (В них верили едва ли не больше, чем в Бога.) Характерен рассказ о греческом монахе Исакии, терпевшем искушения от бесов. Бесы страшили его в виде медведей, мышей, жаб и прочих гадов, а другой раз явились к нему в виде двух прекрасных юношей, назвались ангелами и предупредили о визите самого Христа. Когда он им поверил, то собралась бесов «целая улица», один представился Христом, прочие стали играть в бубны, сопели и гусли, а Исакия заставили плясать до тех пор, пока он не упал полумёртвым. Содержание этих галлюцинаций дано старыми элементами мифа и культа — верой в оборотничество и переселение душ, и обычаями дохристианской оргиастической обрядности. Как ни отгоняли от себя Исакий и другие подобные ему эту старую веру, она постоянно возвращалась к ним в виде «бесовского действа».
В народе же бесчисленные духи и мелкие божества не исчезли и даже не переменили своих свойств, только некоторые стали казаться враждебными человеку, потому что он перестал кормить их. Бес занял место рядом с ними. Он собственно и не несет в себе никаких признаков демонического духа зла и ада — он любит подшутить над человеком, но часто подчиняется ему и оказывает услуги, он столь же близок человеку, как и любое другое существо природы, и не слишком-то страшен. Можно сказать, что христианство сначала лишь обогатило лесной и водяной олимп новым представителем.
Христианские боги тоже сошли с небес к людям. «Иисус Христос у ворот стоит, он с хлебом, с солью, со скатертью, со скотинкою, с животинкою» — поётся в одной рождественской подблюдной песне. Райское блаженство заключается в том, что в раю стоят чудесные жернова — как повернутся, тут тебе каша да пироги. Язычество не просто жило, а развивалось в связи с новыми представлениями — в гроб стали класть ременную или испечённую из теста лестницу для облегчения душеньке восхождения на небо.
Весна превратилась в богородицу, приезжающую в благовещение на сохе; святые Илья, Егорий и Микола превратились в покровителей сельскохозяйственных работ. Флор и Лавр (Фролы) стали покровителями лошадей. В августе был лошадиный праздник — лошади не должны были работать. Икона часто висела в конюшне — на Руси полагали, что лошадь сама умеет Богу молиться.
Столь же живучими оказались прежняя обрядность и магия. Автор Начальной летописи вынужден сознаться, что люди его эпохи только «словом нарицающиеся христиане», а на деле — «поганьски живуще»: на игрищах людей «многое множество», а в церквах во время службы «мало их обретается». В конце XI века киевский митрополит Иоанн жалуется, что многие «жрут бесом и болотом и кладезем», а причастия «не принимают ни единую летом» и что церковный обряд венчания соблюдается только боярами и князьями, а простые люди заключают браки по прежнему обычаю — «поимают жёны свои с плясаньем и гуденьем и плесканьем», а некоторые «без срама» имеют по две жены.
Ещё проще обстояло дело в магии. Старая магическая обрядность и её формулы просто включили в себя дополнительную христианскую символику, даже как бы усилились ею. Вот христианизированная формула заговора скота от несчастий: «Господу богу помолюся, и святой деве, и святому Миколаю, и святой пречистой, святому вознесению, святой Покрове и святому Юрью, и тебе прошу, красное солнце, и тебе прошу, ясный месяц, и вас прошу зори-зореницы, божии помощницы, и тебе прошу, галочко, и отверни злых собак от моего скота, и тебе прошу, царя Давида и кротости твоей, стань ты мене в помощи». Магические обряды и средства сохранялись без изменений и лишь дополнялись применением святой воды и святого масла.
Прочно сохранялась старая вера и обрядность и в отношениях со смертью. Владимира и других князей-христиан хоронили с соблюдением языческих обрядов — с выносом тела через отверстие в стене, с вывозом тела на санях. Обычай погребения на санях соблюдался ещё в XIV веке, при похоронах московского митрополита Петра, и даже позже, при похоронах некоторых великих князей и царей. Похоронные и поминовенные обряды не просто продолжали жить, они развивались. Когда умирает грешник, то для прохода его души приходится вынимать доску из потолка, потому что она вместе с сопровождающими её чертями не может пройти через окна или двери, которые обычно кропятся святой водой. Когда в Белоруссии покойника укладывают в гроб, то кладут ему кроме других вещей табак, трубку, бутылку водки, чтобы покойник на том свете мог угостить друзей и знакомых, и даже бутылку святой воды, чтобы отгонять чертей, которые захотят утащить его в ад. Чтобы душа не выходила из могилы и не беспокоила живых, могилу запечатывают четырьмя крестами, которые делаются лопатой по углам могилы. На пасхе мертвецов приветствуют возгласом «Христос воскрес» и катают на могилах яйца — своего рода христосование. В поминовенные дни покойники любят выходить из могил и бывать в церкви; поэтому белоруссы ставят на сороковой день у могилы колоду, чтобы покойник, выйдя из могилы, мог на ней посидеть.
Даже сам нательный крест понимался как магический амулет, пришедший просто на смену, например, медвежьим зубам. «Кто без креста — тот не Христов» — когда в Киеве выявляли избежавших крещения, их опознавали именно по отсутствию креста — язычник не мог просто одеть его в декоративных целях — это значило бы нарушить магический обряд и могло привести к непоправимым последствиям. Иконы тоже стали фетишем. Икона была распространённым объектом домашнего и личного культа — ей воссылаются молитвы, ей приносятся дары, от неё же ждут великих и богатых милостей. Русский XIII-XVI вв. молится только перед иконой, другой способ молитвы для него непонятен и недоступен. Не только в доме, но и в приходской церкви у каждого своя икона, и если собственник иконы заметит, что перед его иконой молится кто-то чужой, то поднимается ссора и брань. Молитва у чужой иконы — воровская молитва, ибо у собственника иконы пытаются похитить ему предназначенные милости небес. Во время общественных богослужений каждый молился только перед своей иконой и для иностранца русские в церкви представляли странную и непостижимую картину, поскольку все обращены лицом в разные стороны. Икона была наиболее близким, домашним богом, они так и называли икону богом. От неё (или от него) зависит благополучие хозяина и потому он должен не только обращаться к ней с молитвами и просьбами, но и заботиться о ней, приносить ей жертвы и дары. Кто имел возможность, тот одевал иконы в золотые и серебрянные ризы, украшенные драгоценными камнями, любимая жертва иконе — восковая свеча, в которую часто залеплялись деньги. Икона сопровождает своего владельца всюду: в походе, на дороге, на свадьбе, на похоронах, иконы охраняют входы в дома, ворота, улицы, переулки, и всякий, кто желает благополучно пройти охраняемую иконой территорию, должен снять шапку и обратиться к иконе с молитвою. Путешествующий по России Адам Олеарий приводит рассказ о варке пива, куда опускали икону. Но если, несмотря на все оказываемые ей знаки почитания, икона не поможет владельцу, то он вправе отказать ей в дальнейшем культе. В 1611 году во время взятия Новгорода шведами, когда весь город был охвачен огнём, один из жителей выставил икону святого Николая и молился пред ней, чтобы дом его уцелел от пожара. Когда же дом всё-таки загорелся, раздражённый владелец иконы бросил её в огонь со словами: «Ты не хотела помочь мне, так помоги же теперь себе самой».
Бывали и случаи, когда частные иконы своей чудотворной силой приобретали и более или менее широкий круг поклонников. Типична в этом отношении история о Луке Колоцком. В Колочи, в 15 верстах от Можайска, некто Лука «простой ратай» “в пещере сый”, «на некоем месте, на некоем древе» нашёл икону богородицы. Икона оказалась чудотворной и проявила своей действие над «некиим расслабленным», лежавшем в доме Луки. К иконе тотчас стали стекаться всякие больные и недужные, а Лука стал почитаться чем-то вроде апостола или пророка. В Можайске его с иконою встретил князь со своими боярами, а в Москве — митрополит с епископами, со всем освящённым собором, с князем, княгинею, боярами и вельможами. С иконою Лука ходил из города в город и нажил огромное состояние, после чего возгородился и «сотворися напрасен и бесстыден». Однако все грабежи и безобразия ему спускали иконы ради; только под конец жизни он не сдобровал, выведя из терпения можайского князя. Ловчий князя затравил его медведем, а доходной святыней завладел сам князь, построивший для иконы Колоцкий монастырь, где искалеченный Лука кончил жизнь простым монахом.
Культ и по отношению к святым носил тоже очень материалистический характер. Умерший местный святой почитался не как небесный покровитель княжества, города, области или монастыря, а как реально присутствующий в своей вотчине в виде своих мощей. Почитание святого без наличности его материального тела — совершенно немыслимое дело для XIII-XVI веков. Причём как мощи, так и иконы местных святынь — неприкосновенны и сакральны для своих, для чужих же это предмет, не вызывающий никакого уважения. Смоляне, суздальцы и черниговцы, взявшие Киев под предводительством Андрея Боголюбского, как бы в насмешку над прозвищем князя разграбили «монастыри и Софию и Десятинную богородицу... и церкви обнажиша иконами и книгами и колоколы изнесошла все». В 1372 году тверитяне, взяв Торжок, ободрали оклады с тамошних икон, а церкви сожгли. В 1398 году новгородцы в Устюге «церковь соборную пречистая пограбиша». В 1434 году великий князь Василий Васильевич, взяв Галич, сжёг там церкви и монастыри. Понятие о единстве предметов веры и культа совершенно отсутствовало. Надо заметить, что победители далеко не всегда отрицали божественную силу святыни; напротив, может быть именно предосторожности ради они подвергали церкви, монастыри и иконы такому беспощадному истреблению. Случаи, когда местная икона бралась в плен и обращалась в его божество тоже не так уж редки. При взятии Устюга новгородцами одну икону, «чудотворные Одигитрии взяша в полон», как какого-нибудь военачальника, и применяли к ней такие же меры пресечения бегства, как и к живым пленникам: «Един Ляпун стар, вскочив на сад и связа икону убрусом, и глагола тако: никой полоняник не связан на чужую землю нейдёт». И ещё сто лет спустя, при Иване III, икона слывёт под названием полонянки: «некий воин царёва полку» просит священника отслужить «канон полонянке пречистой богородице Одигитрии».
Те же черты просвечивают и в отношениях жителей одной области к святым из другой области. Так, монах, составивший Московскую летопись, рассказывает о любопытном соперничестве, имевшем место между новгородскими и московскими святыми после завоевания Новгорода. Сергий, назначенный из Москвы архиепископом в Новгород, стал вводить там московские порядки, а к местному святому Моисею отнёсся с пренебрежением, обозвав его «мужиком». За это местные святые наделали Сергию немало «досаждений», а один из них, Иоанн, ездивший, по мнению москвичей, «на бесе», отнял у Сергия волшебством ум, вследствие чего Сергий был из Новгорода удалён.
Местные святые затмили собой главных христианский богов, а культ святых, даже пришедший из Византии, приобретал фантастические формы. Мышление по аналогии, свойственное древней магии, сказывалось и на мире святых. 29 августа церковь празднует Усекновение головы Иоанна Предтечи, народное название этого праздника — Иван Постный. В этот день нельзя брать в руки ничего острого (обида святого может привести к неурожаю или потере здоровья). Хлеб нарезался накануне или ломался. Если же резать хлеб ножом в этот день, то на нём могла выступить кровь... Грех есть в этот день круглое и красное, не принято и подавать что-то на блюде. В этот день существовал запрет на пьянство, песни и пляски. Люди, страдавшие головной болью, ходили в этот день в церковь и просили исцеления у Иоанна Предтечи, чья голова так тяжело пострадала. Все магические обычаи вращаются вокруг отсечённой головы, представляемой зрительно.
Язычество жило рядом с христианством и того, что нам сегодня может представляться варварством, было предостаточно. Но всё-таки решение было принято. Новая вера была найдена. И это не было произволом — это было закономерностью духовного развития. И главным последствием по принятии христианства стало то, что открылась дорога к освоению культурного наследства христианского мира, которое само было своеобразным итогом многовекового развития одной из древнейших мировых цивилизаций — средиземноморской. Освоение, как мы видели, было весьма и весьма творческим и ни в коей мере не рабским подражанием.
Способность перевоплощаться в иные культуры Достоевский считал исключительной чертой русского ума и чувства, но она свойственна в значительной степени всем народам. Чем сильнее известная культура, тем больше она покоряет другие, слабейшие. Гораздо знаменательнее другая особенность русской культуры. Даже при всей её видимой убогости по сравнению с иноземными, в ней кроется непостижимая сила притяжения, не раз заставлявшая перевоплощаться в неё лучших представителей сильнейших культур Европы.