ТЫ ЗНАЕШЬ МЕНЯ...

(ДОМ)

 

Прочитана 8 октября 1997 г.

Мир, окружавший человека с мифологическим сознанием, был гораздо гуще окутан (если не сказать опутан) смыслами. Каждая вещь была не просто вещь — в ней всегда отражался целый клубок представлений и сущностей. Надо было знать, как с ними обращаться, чтобы соответствовать тому миру, в котором ты живёшь. Иван-дурак в сказке знал, как обращаться с избушкой бабы Яги — потому и вышел победителем из сложной жизненной ситуации.
Жилище в традиционном обществе оказывается одним из ключевых символов культуры. С понятием “дом” в той или иной мере оказались соотнесены все важнейшие категории картины мира у человека. Дом становился точкой отсчёта. Он свернул прежнюю бесконечность пространства кочевых народов, придал миру пространственный смысл. Дом выделил человека из пространства и отделил его от космоса. В доме человек и космос как бы сосуществовали. Дом мог быть «развёрнут» во вселенную, ибо содержал в себе истолкование этой вселенной, и мог быть «свёрнут» в человека, ибо был соразмерен человеку и благожелателен к нему. В храме образ вселенной воплощался сознательно, в доме — неосознанно, очень субъективно, пропущенно через себя. Дом оказался квинтэссенцией освоенного человеком мира. Дом заключал в себе и сгусток информации о мире, в котором жил человек, выстроивший своё жилище. Различались и правила, регулирующие поведение человека в зависимости от того, где он находился: внутри или вне дома. Дом казался единственным безопасным местом в опасном мире («Дома и стены помогают»).
Весь дом был пронизан магическо-заклинательной символикой, с помощью которой семья старалась обеспечить себе сытость и тепло, безопасность и здоровье. Ещё в незапамятной древности возникла идея охраны стен, окон и кровли жилища при помощи различных магических изображений. Эта идея была жива очень долго.
В «Повести временных лет» рассказывается о нашествии вампиров на Полоцкое княжество и его столицу в 1092 году: «Предивьно бысть чюдо Полотьсце, в мьчте: бывъши ночи, тутън (топот) станяше, по улици яко человеци рищуще беси. Аще къто вылезяще ис хоромины, хотя видети, абие уязвен будяше невидимо от бесов язвою и с того умираху. И не смеяху излазити ис хором. По семь же начашав дьне являтися на коних и не бе их видети самех, но конь их видети копыта. И тако уязвляху люди полотьскыя и его область. Тами человеци глаголаху яко навие биють полочаны».
Появление навий в Полоцке описано как предвестие целого ряда несчастий и невзгод. По всей Руси леса и болота «възгарахуся сами»; половцы напали на Русь; «в си же времена мънози человеци умираху различьными недугы» (за зиму в Киеве скончалось 7000 человек). НАВЬИ — мертвецы, точнее, невидимые души мертвецов, но не свои, родные мертвецы (предки), это — чужие, иноплемённые мертвецы, души врагов и недоброжелателей, души “заложных” покойников. Такие пакости и подлости жизни подстерегали человека на каждом шагу. Повсеместность, повсюдность духов зла (в лучшем случае они были просто в данный момент не в активном состоянии) не подлежала сомнению. От них надо было защищаться. От них и защищались. Например, с помощью заговоров. В заговорах перечисляются все места, где может напасть нечистая сила на человека: «... во дни и в нощи, на пути, при реках и берегах, морях и реках, в езерах, и источниках водных, при горах и холмах, и песках, и на распутиях, и водах, и при косогорах, и дебрях, и лесах, и во болотах, и при полях, и огородах( истоках и кладезях. И во всяком построении: жилом, дворном и недворном, полевом и степном, и в храмех божиих, и молитвенных домах, и при распутии часовенок...»
Как могли люди защищаться? Прятаться в своих домах. «И не смеяху излазити ис хором». Дом был крепостью.
Чем же был защищён дом? Прежде всего магическими знаками — языческими символами, размещёнными на самых уязвимых участках жилища и двора (изображения солнца, громовые знаки, фигуры богини или голова коня на вершине строения, подковы у дверей и т.д.). В архитектуре, как и в одежде, был последовательно проведён один и тот же принцип размещения охранительного орнамента. Прежде всего обрабатывались все проёмы, все отверствия, через которые всевозможные злыдни могли проникнуть к человеку. В одежде охранительным узором покрывались ворот, обшлага рубахи, подол, разрезы. Сама ткань считалась достаточной защитой, так как в её изготовлении участвовали предметы, обильно украшенные магическим орнаментом, и важно было защитить те места, где кончалась ткань и начиналось голое тело. То же самое и в архитектуре. Украшения (это позже они стали украшениями, а прежде они были охранителями) располагаются на воротах, вокруг окон, на щипце крыши. (Бережёного Бог бережёт.) Внутри дома все обиходные предметы тоже были покрыты охраняющими знаками.
Заклинательные действия начинались ещё до начала постройки дома, при выборе места жилья. Время и пространство в представлениях человека, чей мир заселён всевозможными неведомыми силами, оказывается неравноценно. И правильный выбор места и времени определяют многое в судьбе. Традиции эти сохранялись чрезвычайно долго.
Ещё в XIX веке белорусы освящали выбранную под застройку площадку таким образом: на всём предполагаемом месте усадьбы чертился большой квадрат, который крест-накрест делили на четыре части. Затем глава семьи отправлялся «на все четыре стороны» и приносил четыре камня с четырёх полей; они укладывались в центре малых квадратов. В результате, на месте будущей усадьбы получалось изображение символа плодородия, известное ещё с энеолита.
Всякий ритуал призван обеспечить максимально устойчивые связи между организацией жизни человека и космическим порядком. И первым этапом ритуала часто становилось гадание, вопрошение неведомых сил, заведующих миром. Впрочем, ряд запретов был известен и без вопросов. Нельзя было строить дом на месте прежней дороги или бани, на спорной земле, на месте смерти или ранения до крови, на месте бывшего (несчастного( дома или там, где опрокинулся воз. Счастливым считалось место, где ложился рогатый скот или уже обжитое место. Потом начиналось гадание. Например. По четырём углам будущего дома насыпались кучки зерна. За ночь они должны были остаться нетронутыми. Или посреди будущего дома клалась на ночь сковороду и деревянный кружок. Если на сковороде утром оказалась роса, а под деревянным кружком муравьи, значит место подходящее. Или когда хозяйка будущего дома пекла хлебы — один из них предназначался дому; по качеству его судили и о том, каким будет предполагаемое жилище. Или овечью шерсть клали на ночь под горшок на месте будущей избы. Если поутру можно выдавить из неё хоть каплю воды, то в доме будет некоторый достаток. Или вечером приносили воду из колодца и из непочатого ведра отмеряли три раза по 9 стаканов в горшок. Плотно покрытые, они ставились на ночь в каждом будущем углу; тут же клались ломоть хлеба и соль. Если вода прибудет — это сулит счастье. Иначе дом будет строиться на убыток всему хозяйству. Хлеб же с солью должны остаться нетронутыми. Если пропали, значит здесь водится нечистая сила. Вообще, хорошо бы, начиная строительство, думать о том, чтобы обновить его свадьбой — иначе хозяин дома может умереть. Ворота и окна не должны быть устроены на север - иначе черти выживут.
При начале постройки приносилась строительная жертва. (Считалось необходимым умилостивить духов.) Были места, где предполагалось строить жилище. И с этой целью им приносились в жертву различные дары: животные, символические предметы (в древности это касается не жилищ, а общественных сооружений, например, крепостных стен) и люди. Существует арабская поговорка: «Не приступи к постройке, не пролив крови. Это угодно богу и приносит благодать». Там до начала нашего века сохранялся обычай окроплять место фундамента кровью жертвенного животного. Под досками дома пола, построенного в Новгороде в XIII веке был поставлен деревянный ковш, по-видимому с каким-то ритуальным питьём. Имеются данные о том, что при постройке в жертву приносился конь или петух (животные, связанные у славян ещё с культом Святовита). Под углом дома или вблизи входа зарывали теменем кверху конский череп или голову петуха. Исследователи думают, что эта жертва имела значение оберега от злых духов и самого дома, и тех, кто в нём жил, и служила выкупом за срубленные деревья. Под углы первого венца брёвен клали, с магической целью, клочок шерсти, горсть зерна, ладан, воск.
Выбор дерева тоже был делом не простым. Запрещены были “священные” деревья, “проклятые” деревья (где-то это были ель и сосна, где-то липа), старые (они заслужили право на естественную смерть), молодые, сухие, упавшие при рубке “на полночь” или зависшие (они сулили смерть, болезнь, рождение ребёнка вне брака). Словом, в неправильном доме счастья не будет. Рубить деревья тоже полагалось не во всякое время. В разных местностях время рубки определялось по-разному, но во всяком случае оно приходилось на период после Троицы. А вот само строительство должно было захватить Троицу обязательно: «Без Троицы дом не строится». Начинать было хорошо в новолуние, и лучше, чтобы это был день памяти преподобного, а не мученика. Понедельник, среда и пятница считались тяжёлыми днями; суббота и воскресенье - выходными. Фактически для начала строительства оставались только вторник и четверг.
Во всё время сооружения бревенчатого сруба внутри него должно было находиться молодое деревце (позже - с иконкой на нём). Когда воздвигали стропила, то дерево укрепляли на щипце кровли, на месте будущего конька. Несоблюдение правил могло оказаться роковым. И этим пользовались, например, недовольные хозяевами плотники: они нарушали ритуал или заколачивали гвоздь от гроба, что не сулило ничего хорошего будущим жильцам. Обильное питьё во время постройки также носило ритуальный характер.
Обряды сопровождали весь процесс строительства, от первого венца до матицы и крыши. Установка окон и дверей сопровождалась особыми действиями. Укрепление матицы, на которую настилался потолок сопровождалось привязыванием к ней вывороченного мехом наружу полушубком и караваем хлеба, пирога или горшка с кашей. В это же время с верхнего венца со всякими добрыми пожеланиями разбрасывали зёрна и хмель. На матице нередко вырезали «громовой знак» — колесо с шестью спицами.
После завершения постройки устраивался пир. Если же изба ставилась всем миром — толокой, то хозяйка торжественно кормила участников строительства после завершения каждого этапа.
Следующий важнейший момент, когда нельзя допустить никакой ошибки, — момент перехода в новый дом. Это могло выглядеть, например, так. В первую ночь в доме оставался только стол, поставленный в центре и накрытый белой скатертью, с солью и хлебом. На вторую ночь на ночёвку отправлялись чёрный петух и курица. На третью ночь — чёрный кот и кошка. Это всё были проверки на нечистую силу. Все они должны были спокойно переночевать в доме и остаться целыми и невредимыми. Нечистую силу таким образом искушали. Наконец, собиралась переходить семья. Дело должно было происходить не в понедельник или в субботу — иначе будешь часто переходить из дома в дом и не рано выходить по утрам. Первыми входили в новый дом хозяин и хозяйка, с хлебом и солью, следом — дети, обращаясь с уважительными словами к домовому. Или первыми запускались во двор петух и курица, а в дом — кошка. Она должна была, по представлениям одних, первой встретить хозяина на том свете, также как первой встречает его в доме, по предположениям других, принять на себя все несчастья, полагающиеся живущим в этом дому. Некоторые же считают, что она предназначается домовому. И тогда её впускание сопровождается словами: «Вот тебе, хозяин, мохнатый зверь на богатый двор». Порядок входа в дом определён «по старшинству». В дом первым делом вносится икона, непочатый хлеб с солью и квашня с тестом. Эти предметы в разных местностях могли комбинироваться вариативно. Например, в новый дом первым входил хозяин с квашнёй в руках, за ним — хозяйка с курицей, дальше шла молодежь.
Мир человека мифологического сознания заполнен всевозможными связями. Переезжая в новый дом, он должен был воздать своё старому и его хозяину — домовому. В новопостроенную избу переносился огонь из старого жилища и переселялся домовой. В старом доме, раскланявшись на все четыре угла избы, хозяева говорят: «Хозяйнушка господин! Пойдём в новый дом на богатый двор, на житьё, на бытьё, на богачество». Или же хозяин, стоя в воротах и кланяясь на три стороны, говорил: «Батюшка домовой и матушка домовая, батюшка дворовой и матушка дворовая со всем семейством, пойдёмте к нам на новое жилище с нами жить!» Иногда домового переносили в горшке с жаром из старой печи на хлебной лопате. Однако бывали случаи и нелюбви хозяев к прежнему домовому. Тогда к порогу нового дома концами вверх прибивалась подкова: она должна была помешать недоброму домовому из прежнего дома проникнуть в новый.
Итак, постройка дома и переселение в новый дом были делом серьёзным. Но, даже если всё было сделано правильно, следовало ещё позаботиться о том, как защитить дом от повсеместных сил зла. И то, что позднее стало просто декоративным украшением, прежде было полными магического смысла оберегами.
До нашего времени дошли многочисленные изображения солнца в декоре изб. Но если теперь они играют чисто декоративную и часто случайную роль, то прежде они были основой и составной частью сложной системы, охранявшей дом. Представление об этом нам даёт своеобразная домовая резьба Севера и Сибири, где сохранилось множество старинных изб без вычурной пропиленной орнаментики, но с явно выраженной конно-солнечной символикой. Нечистая сила вездесуща, повсеместна. И этой тёмной силе противопоставлена система света, изгоняющая не только тьму, но и порождения тьмы. С этим связаны многочисленные солнечные знаки и изображения коней или птиц, влекущих солнце по небу. Охлупень (бревно с жёлобом, венчающее крышу) делался из массивного комля таким образом, что из корневых отростков вырезалась голова коня, изредка птицы, а под конём ствол дерева срезался так, чтобы виден был весь круг торца бревна (с его кольцами и радиальными трещинами), служивший в этом случае как бы изображением солнца. Позднейшие дощатые полотенца с пропиленным знаком «солнца» затем прикреплялись к коньку именно в этом месте.
Космологическая система защиты от духов зла предусматривала не только солнце и его путь по небу, но и самоё небо, как вместилище дождевой воды. Волнистый узор на причелинах (доски на фасаде избы) напоминает о небе как о “хлябях небесных”. Солнечные знаки, как правило, располагались ниже этого узора. Солнце демонстрировалось в трёх позициях: утренней, полдневной, ночной, что показывало его движение по небу.
Сами солнечные знаки представлены несколькими типами. Наиболее устойчивым является круг с 6-ю радиусами (т.н. “колесо Юпитера”). Встречается круг с крестом внутри него, а иногда и с 8-ю лучами. Восходящее или заходящее солнце может быть показано полукругом. Многочисленные знаки представляют «бегущее» солнце — дугообразные линии внутри круга создают впечатление катящегося колеса. Рядом с символом солнца почти всегда соседствует тот или иной символ земли, поля.
Основная часть усадьбы, таким образом, оказывалась ограждена от носителей зла монументальным, во всю ширь фасада, изображением макрокосма и как бы всесторонне освещена движущимся по небосводу солнцем. Но во всей системе строений оставалось ещё множество лазеек, сквозь которые могли проникнуть вредоносные навьи, и надо было принимать против этого меры. На колья ограды надевались имевшие магическую силу битые горшки, навешивались счастливые камни с естественным отверствием (куриный бог), по периметру двора при каждом празднике рассыпались остатки ритуальной еды, в воротах в ответственный момент клали рогатину, «которая в звере бывала», и во всех случаях взывали к помощи батюшки-домового, дворового, банника, овинника, “кутного бога”...
В качестве постоянных оберегов над воротами часто помещали одиночный солнечный знак или три солнца. Вход в дом сравнительно бедно обставлен охранительными символами. Обычно ограничивались подковой и тремя крестами на притолоке, прокопчёнными четверговой свечой. Подковы в Древней Руси почти не применялись, и что заменяло их в древнерусских жилищах — неизвестно. Под лавку близ дверей всегда клали топор — реальное и одновременно магическое средство защиты от видимого и невидимого зла. Однако вход в дом — очень значимая, наполненная смыслом часть жилища. Действия людей в доме у входа-выхода всегда носят ритуальный характер. «Без Бога не до порога». Здесь люди перед тем, как войти, часто останавливались и должны были произнести молитвы, прежде чем войти в дом. Порог и двери — это периферия домашнего пространства, это та грань, которая соединяет-разъединяет два мира: благожелательный к человеку и недоброжелательный к человеку. На пороге и косяках двери копились порчи и призоры, они и притягивали их к себе и одновременно не пропускали. Но это было и опасное место, с которым надо было уметь обращаться. Нельзя было садиться на порог (женихи за порогом останутся), нельзя было здороваться через порог (долго с человеком не свидишься). Порог как место, связанное с переходом (в том числе и с переходом в иной мир), играл заметное место в ритуалах, связанных с болезнью. Чужаки, перешагивая через порог, должны были сказать: «Здравствуйте, хозяева!» — желая таким образом здоровья домовым.
Под порог закапывали капельку ртути: она отпугивала любые враждебные силы. Этой же цели служила и высушенная шкурка змеи под порогом. Подкова, как уже говорилось, в определённой позиции могла останавливать ненужного домового, а прибитая к притолоке входного проёма — была бессильна против домовых, но преграждала путь болезням.
Очень много внимания уделял человек окнам, через которые могли проникнуть всякие злые силы. У него и положение-то непонятное: оно «ни в доме, ни снаружи, ни в небе, ни на земле». В связи с такой уязвимостью возник наличник — элемент заклинательного декора, обычно очень плотно насыщенный охранительной символикой. Обрамление окон представляет очень большой интерес, ведь оконный проём — это не только окно в мир, в белый свет для обитателей избы, но и глазок для чужих людей и сторонних злых сил, которые могут через него подглядеть жизнь внутри жилища, проникнуть внутрь или хотя бы сглазить тех, кого увидят. Недаром и колдовские заговоры стараются оградить от соглядатаев («... их окна глядащих и сквозь оконницу смотрящих»).
Коплекс символов включает в себя, как правило, опять солнечные знаки и изображение хлябей небесных или (в зависимости от состава населения) продолжает собой зооморфный стиль, перенося в резьбу наличников всевозможных зверей и птиц, куда позже добавляются растительные симоволы. В любом случае, это изображение мира, преграждающее вход в дом. Наиболее украшенными (и наиболее защищёнными) являются окна светёлок, чердачных помещений второго этажа. Они были видны издалека, и были, следовательно, наиболее притягательны для злых сил и лучше всего могли демонстрировать то, что они готовы встретить врага во всеоружии.
Архитектурный декор не был просто суммой отдельных знаков, даже и весьма могущественных. Это была защита при помощи макрокосма, тщательно вопроизведённого во всём декоре жилища, которое становилось микрокосмом семьи. В ночи, когда реальное солнце пойдёт своим подземным путём, когда полчища невидимых враждебных сил могут приблизиться к человеку, то в своём дому он будет ограждён изображением спасительного светоносного начала: движения солнца, ежесуточно побеждающего мрак. В этом, вероятно, и кроется причина долговечности этих орнаментальных форм. Когда первичный смысл (забота о безопасности и благе) забылся, и магический орнамент превратился просто в украшение — где-то сохранились бессознательные, слабые воспоминания о борьбе добра со злом, света с тьмой.
Весь мир для человека был одушевлён и плотно населён этими всевозможными душами. Хотя понятия души тогда, пожалуй, не существовало, и душа была не меньшей сущностью, чем любое тело. Входя в дом, человек оставался тем же человеком и должен был строить свои отношения с миром в соответствии со своими воззрениями. Эта связь с миром выражалась во всём: в одежде, в утвари, в пище. Многообразие связей отражалось в той сложной системе символики; была ли она выражена материально (в декоре) или нематериально (в системе поведения, в ритуале) — неважно.
Внутри дома главной была печь. Недаром слова “семейный очаг” приобрели широкий нарицательный смысл. На Кавказе до сих пор сохранились остатки культа домашнего очага. Самое тяжёлое оскорбление осетину состоит в пожелании, «чтобы в его очаге навсегда потух огонь». Место у очага спасает там даже приговорённых к смерти. У печи славяне давали клятвы, у печного столба заключались договора, в печурки прятали молочные зубы детей, в подпечье обитал покровитель дома — домовой. Белорусы называли угловой столб печи “дедом” и в какой-то мере отождествляли его с домовым. Печь именовалась “Ладонью Божьей”. Большой грех, если здесь кто-то умер или родил ребенка. Вода, слитая с печи, — “святая” вода, — ею лечили. На символическом уровне печь олицетворяла собой хозяйку в доме. Внезапное разрушение печи толковалось как предвестие смерти хозяйки, звуки от потрескивания проседающей печи предвещали хозяйке тяжёлую болезнь. Уголёк, выскочивший из печи, пророчил приход гостей. Центром святости оказывался загнеток для углей, широко использовавшийся в свадебном обряде. Отсветы магической силы печи ложились и на предметы, непосредственно связанные с ней. Кочерга, ухват, сковородник, печная заслонка, щипцы для углей использовались в обряде первого выгона домашних животных на пастбище. Кочергой, ухватом, сковородником очерчивали магический круг вокруг гадающих, жениха с невестой и т.д. Сквозь щипцы пропускали цыплят, чтобы их не съела кошка. Лопата для вынимания хлебов принимала участие в обрядах повышения плодовитости скота и лечения от бездетности; горшки применялись при магических действиях. Вместе с тем, печь была местом, в определённом смысле, опасным: через печную трубу проходили души предков и нечистая сила. И в русских былинах печной столб может упоминаться как место, на котором сидит колдунья, произносящая заклятье.
Другим священным местом в доме была матица — главный срединный брус потолка. Она была символом хозяина дома и также, как печь, предсказывала судьбу хозяйке; служила она и хозяину. Общеславянским, и, следовательно, весьма древним, является обычай вырезать на матице солнечные символы. Иногда знак солнца заменялся крестом, что свидетельствует о длительности веры в магическую силу матицы.
В каждом доме было специальное место, где впоследствии располагались иконы — красный угол. Киот (божница) укарашался ритуальными полотенцами-“набожниками”, и православные иконы зачастую соседствовали с набожниками, наполненными архаичными языческими символами. На киотах для икон часто можно встретить ту же самую систему оберегов, что охраняла и дом.
Большой угол до принятия христианства — это место почитания домашних духов, после принятия христианства их место очень естественно заняли православные святые. В ранних, языческих слоях Новгорода (X-XI вв.), при археологических раскопках были найдены небольшие схематичные фигурки бородатых мужчин в шапках, которых исследователи считают домовыми. Эти фигурки вместе со своими подставками изготовлялись из одного куска дерева и несомненно предназначались для установки на неподвижной полочке. Божница в красном углу в таком случае оказывалась самым подходящим местом. Бородатые домовые в слоях позже XI века не встречаются, но святое место в божнице не осталось без языческих штучек. В божницу (в христианскую божницу!) клали многое. Первый блин, испечённый на масленицу, который хранился там до следующей масленицы. Освящённые в Великий четверг хлебцы с запечёною в них шерстью от каждой скотинки со двора (в день первого выгона скота на пастбище эти хлебцы скармливались скоту, а в семьях рабыков подобные освящённые хлебцы приносились в жертву водяному при первом сетевом лове) и соль. Ключи от замков хранились здесь же. А также пасхальные яйца и ветка вербы с вербного воскресенья. Венчальная свеча хозяйки и свечи от пасхальной заутрени. Иконы украшались у земледельцев колосьями, у рыбаков — сетевязальными иглами и палочками. Надо сказать, что это иконы совсем не красило. Скорее это походило на жертвы им. Ещё больше походили на жертвы подарки, которые дарились иконам. Язычество оказалось бессмертным.
И бытовая утварь внутри дома была украшена и охраняема одновременно. Хотя центральный персонаж хаты, обеденный стол, не орнаментировался. Возможно, это было связано с тем, что стол мог покрываться скатертью, богато украшенной вышитыми или вытканными узорами.
Обеденный стол выступал как «Престол Божий», то есть в качестве одного из наиболее священных предметов в интерьере избы. Его нельзя было переставлять с места на место в необрядовых ситуациях (кроме мытья полов), поскольку верили, что «хозяев в жизни будет бросать с места на место». Святость его, совершенно отчётливо выступая в ритуальной (например, свадебной) ситуации, сохранялась и в быту. На него нельзя было вставать ногами, садиться, опираться на него спиной. По столу нельзя было громко стучать, а сидя за ним, нельзя было громко смеяться или болтать под ним ногами. Порядок рассаживания за столом и приёма пищи был строго регламентирован. Со столом связана масса запретов и примет. Нельзя было проливать чай — муж или жена пьяницей будет. Нельзя было подавать чашку без блюдца — супруг к другой убежит. Нельзя было садиться строго на угол - супруг с углом будет, то есть без своего дома. Нельзя голой рукой вытирать стол — а то голым по миру пойдёшь. При подметании нельзя поднимать веник выше стола — домовые обидятся и болезни нашлют. Нельзя малым детям находиться под столом — не вырастут выше стола. Стол оказывается мерилом очень многих вещей.
Вода, слитая крест-накрест с 4-х углов стола, обладала той же целительной силой, что и вода, слитая с самой ценной иконы в доме.
Стол не был орнаментирован, но богато была украшена орнаментом покрывавшая его посуда. Посуда вмещала то, что непосредственно попадало в человека, и на пути своём из печи или из ушата с водой могло подвергнуться нападению нечистой силы. Силу эту стоило заклясть. Солонки, в которых хранился дорогой в средние века продукт, сохранили богатую символическую орнаментацию вплоть до XIX века. Вообще еда была делом серьёзным. Вот что сообщают этнографические сведения. «Во время обеда и ужина, если мало-мальски есть свободное время, крестьяне стараются просидеть подольше, потому что, по их мнению, сколько за столом просидишь, столько в царстве небесном пробудешь». «Перед едой крестьяне умывают руки, молятся богу, тогда уже начинают и есть. За едой никаких непристойных разговоров не бывает... Всякую пищу крестьяне едят, перекрестившись. Кто сядет есть, не умывши рук и не помолившись, то этот человек съедает в три раза больше, чем ему полагается, потому что это будет есть не он, а с ним сидящие домовые, лесовые и прочие. Они сидят около немоляки, разинув рты. Человек почерпнёт ложку и думает, что это себе в рот несёт, а это кому-нибудь из сидящих с ним духов». А ещё в XIII веке в «Житии святого Нифонта» было замечено, что «пьянствуя, люди отгоняют ангелов от стола и призывают бесов».
Человек на протяжении всего дня постоянно общался с силами добра и зла. В XIX веке каждое действие членов семьи сопровождалось кратким молитвенным обращением. Проснувшись и встав с постели, нужно перекреститься, умывшись, прочитать молитву, с молитвенным присловьем начинать любое дело, каждая еда начиналась с молитвы и крестного знамения. Входящий в дом сторонний человек должен был за дверью прочитать краткую молитву и только после отзыва «аминь!» входить в избу. На ночь — опять молитва. Малых детей следут перекрестить. Выгон скотины, растопка печи, замес опары в квашне и все другие повседневные хозяйственные дела требовали хотя бы двух-трёх слов сопровождения, напутствия, оберега, имевшего колдовское заклинательное значение. Дело здесь не в церковных требованиях, так как никакой контроль не мог бы проверить выполнение правил, да они и не были столь строго регламентированы церковью. Христианский заговор-молитва лишь заместил первобытный обычай непрерывно и повсеместно договариваться с окружающим миром и царящими в нём силами. Позднейшие полумолитвенные присловья («слава богу», «дай бог», «упаси боже») могли родиться за сотни лет до христианства, так как в них далеко не всегда указано, какой именно бог должен дать или уберечь (богом был и Род, и Велес, и Перун). Среди таких присловий были и явно языческие: вроде «чур меня» или «леший его знает».
Человек не был одинок в мире. Он был связан с миром гораздо более многочисленными и многообразными отношениями, нежели человек современный. И его жизнь в этом мире была гораздо более сложной. Дом был его крепостью, той частью этого сложного мира, где он должен был чувствовать себя хотя бы в относительной безопасности. Ведь это было место, где он рождался, рос, взрослел, заводил своих детей и, наконец, умирал. Дом и двор древнего славянина и русского средневекового человека представляли собой сложную, хорошо продуманную и веками создававшуюся систему заклинательных охранительных мер. Дом действительно становился крепостью в борьбе против неведомых и невидимых, но враждебных сил. Везде были расставлены, как стражи, божества (дворовый, овинник, гуменник, банник), с которыми у человека был заключён как бы договор о ненападении. Главным же был, несомненно, персонифицированный предок — домовой. Хоромы были ограждены целой системой овеществлённых заговоров: вырезанных из дерева, нарисованных, прокопчённых четверговой свечой символов. И то, что может казаться современному человеку смешным и наивным, позволяло человеку жить в мире с миром.