XV ВЕК.
ДИОНИСИЙ

 

Редакция автора от 30.XII.1999

Духовный импульс, исходивший от Сергия Радонежского, был чрезвычайно силён. Его сподвижники и ученики продолжили его дело переустройства монастырской жизни на Руси. Два упорных, неудержимых потока было в русской истории: на восток, за Урал, уходили бывалые люди, на север — монахи. Одни открывали новые земли, другие — новые монастыри, которыми особенно богат XV век.
Павел Обнорский, проведший много лет в келейном послушании у Сергия Радонежского, стремясь к отшельничеству, 15 лет жил в скиту наподалёку от Троицкого монастыря, но потом почувствовал потребность в более сокровенном уединении и с благословения Сергия удалился в Вологодскую землю и на реке Грязевице поселился в дупле огромного дерева. Там, спасаясь, провёл он три года. Затем в 11 вёрстах от Обнорской волости построил себе на небольшой горе лиственную хижину, ископал колодец и поселился там. Но оказалось, что в 4 поприщах от него уже игуменствовал в Спассо-Нуромском монастыре другой ученик Сергия, родом грек, пришедший с Афона, Сергий Нуромский. Они нашли друг друга и Павел рассказал умирающему Сергию, что в дни церковных праздников и в воскресенья слышится ему колокольный звон и видел он яркий свет, как от многих свечей и лампад. Сергий усмотрел в том видении волю Божию и заповедал основать Павлу обитель во славу пресвятой Троицы. Так в 1414 году был основан Обнорский монастырь.
Дружил Сергий Радонежский и с основателем другого монастыря в далёкой Вологодской земле — Дмитрием Прилуцким, игуменом Вологодского Спасо-Прилуцкого монастыря, заложенного в 1371 году.
Но самую большую славу на Севере завоевал тогда Кириллово-Белозерский монастырь, ставший форпостом не только русского монашества, но и русского государства.
Преподобный Кирилл, в миру Козьма, был знатного происхождения и воспитывался у своего родственника боярина Тимофея Васильевича Вельяминова, окольничего при дворе великого князя Дмитрия Донского. Перед юношей вполне реально открывалась карьера при дворе, но он предпочёл иноческую жизнь. Он был пострижен в Симоновском монастыре у архимандрита Фёдора — племянника Сергия Радонежского, сохранявшего тесную связь со своим родственником и духовным наставником на протяжении всей жизни. Кирилл с самого начала жаждал иноческого подвига — потому много молился, мало спал и ел, много трудился на пользу всей братии. Настоятель назначил ему послушание в хлебне и там усердно трудился Кирилл, и туда к нему заходил, прежде чем посетить настоятеля, Сергий Радонежский, почувствовавший родственную ему силу духа этого человека. Порой юродствовал, избегая излишнего почитания, порой его, как человека сведущего, отправляли переписывать книги. Одно время был архимандритом обители, но не в этом видел духовный путь спасения.
Однажды, когда, стоя на молитве, он читал Акафист Богородице, он услышал голос — «Иди на Белоозеро — там тебе и место» и заблистал свет, и увидел Кирилл озарённое огромное пространство к северу, и луч, словно перстом, указывал ему определённое место. От своего друга Ферапонта он узнал, какова эта страна Белозерская и с той же иконой Богородицы они вдвоём отправились туда.
О Ферапонте следует сказать особо. Ферапонт родился в Волоколамске в семье дворян Поскочиных и в миру звался Фёдором. Тайком он ушёл из дома и постригся в том же Симоновом монастыре. Со всякими поручениями в конце концов стали посылать его в разные места и в том числе в белозерскую сторону. И тут Кирилл спрашивает его, есть ли на белом озере места для спасения. Дело закончилось тем, что согласились они тайно уйти. В ту пору было им около 60 лет.
А может быть, было всё наоборот. Симонов монастырь был близок к княжескому двору, а в собирании земель Москва использовала все средства, и, может быть, не случайно смиренный инок Ферапонт бродил в окрестностях Белого озера — Москве были нужны новые земли. Хотя Белозерское княжество уже стало к тому времени удельным княжеством Московской земли, а князья Белозерские все пали смертью храбрых в Куликовской битве. Москве были нужны деньги, а для этого нужно было развивать там хозяйство, Москве нужна была охрана рубежей. В возникновении подобных монастырей было заинтересовано и высшее духовенство. Идеи аскетизации — этот отголосок византийского исихазма — монашеской жизни, казались в это время средством спасения роли и авторитета монастырей. Общежительный устав усиленно внедрял митрополит Киприан, но на практике в старых монастырях он почти нигде не применялся, поэтому особые надежды возлагались на новые «пустынные» обители, ставшие «специальностью» Сергия. Возможно, что основание монастырей на Севере было не только делом доброй воли подвижников радонежского круга, но и государственной политикой. В этот момент, впрочем, одно другому не мешало.
Итак, Кирилл и Ферапонт отправились в далёкую землю и Кирилл нашёл здесь место, указанное ему в видении. Они водрузили крест, выкопали землянки для жилища. Постепенно стали собираться вокруг Кирилла иноки. В 1397 году построил он храм в честь Успения Богоматери и завёл строгое общежитие. Ферапонт же к этому времени покинул Кирилла и в 15 вёрстах в красивейшем месте основал другую обитель — в 1398 году построил он храм в честь Рождества Богородицы и учредил общежитие.
Уже с самого начала закладывалась у этих монастырей, столь недалеко расположенных друг от друга, разная судьба. Кириллов-Белозерский монастырь был основан иеромонахом в сане архиерея — ясно, что роль игумена предназначалась ему изначально. И поскольку сан его был высок, то и монастырю предполагалось быть большим. Феропонт на тот момент иеромонахом не был и, будучи основателем монастыря, он никогда не был его игуменом.
Кириллов всегда подчинялся непосредственно Москве — Ферапонтов оказался во владениях князя Андрея Дмитриевича Можайского, который 10 лет спустя после основания обители вывез Ферапонта к себе и принудил основать Лужецкий монастырь под Можайском, где преподобный и скончался.
Одним из стимулов движения на север для самих подвижников было не только желание личного уединения в безлюдных местах, но и поиски такой природы, которая гармонизировала бы с духовной жизнью. Природа юга — чувственна и ярка, природа средней полосы расслабляюще-сентиментальна, природа севера — духовна, умна, строга и аскетична в духовном отношении, но не убога. Почему все жития основателей монастырей всегда сообщают, что они долго искали место? Потому что они слушают некий внутренний голос, голос любви — вот оно место для жизни, для смерти, для спасения.
Поставлены монастыри в совершенно разных местах — Кириллов монастырь на низком болотистом берегу Сиверского озера — место это эпическое: по размаху своему, по суровости красок оно напоминает о былинных богатырях — собственно эта роль и предназначалась монастырю, ставшему вскоре мощной крепостью. Ферапонтов стоит на возвышенности между двух озёр, как в сказке, среди светлого леса и чистой воды — он лиричен по самой сути своей — и роль в истории у него оказалась другая: он стал единственным памятником, сохранившим до нашего времени фрески Дионисия.
Дионисий начинает работать с 70-х годов XV века. Он не был монахом и никогда не работал один. Вероятно, дружина его менялась от заказа к заказу. Между 1447 и 1477 годами он расписывал вместе с Митрофаном и «пособниками» церковь Рождества Богородицы в Пафнутьевом монастыре. Имя Митрофана — монаха Симонова московского монастыря — поставлено в летописном сообщении первым — очевидно, он был старшим. Несколько позднее Дионисий пишет Деисус для построенного в 1481 году собора Спасо-Каменного монастыря на Кубенском озере и примерно в это же время вместе с попом Тимофеем, Ярцем и Конец выполняет «деисус ... с праздники и пророки» для построенного Фиорованти каменного собора в Московском Кремле. В этом сообщении имя Дионисия упоминается уже на первом месте. И заплачена ему огромная по тем временам сумма — 100 рублей. Не ранее 1483 года Дионисий украсил фресками монастырскую Спасскую церковь «в Чигасах», напротив Кремля. Когда она сгорела в 1547 году летописец заметил: «... подпись тоя церкви чюдна была Дионисия иконописца...» Около 1488 года художник расписывает церковь в Иосифо-Волоколамском монастыре (вместе с сыновьями Феодосием и Владимиром, старцами Паисием, Досифеем и Вассианом). Наконец, в 1502 году он росписывает фресками церковь Рождества Богородицы в Ферапонтовом монастыре и около 1504-1505 гг. он вместе с сыновьями и учеником Петром Тучковым пишет иконы для Богоявленской церкви Иосифо-Волоколамского монастыря. В 1508 году его сыновья уже работают без него...
Дионисий стоял в центре московской художественной жизни. Как же попал он на далёкий Север? Во-первых, в 90-е годы церковное строительство в Москве почти не ведётся (все силы брошены на реконструкцию Кремля), прекращаются и крупные живописные работы. Во-вторых, культурный уровень местной монастырской среды не уступал столичному, а духовный авторитет едва ли не превосходил авторитеты столичных монастырей.
К тому же его здесь знали и ценили — он выполнил Деисус для собора Спасо-Каменецкого монастыря, а бывший ростовский архиепископ Иосаф, по всей вероятности бывший строителем церкви и заказчиком росписи, мог встречаться с ним и раньше, в Москве.
Фрески Ферапонтова — единственное, что сохранилось от монументальных работ Дионисия — по ним мы и составляем себе мнение о нём. Кроме того, это единственный сохранившийся фресковый ансамбль XV века, а может быть и вообще — единственные столь полно сохранившиеся росписи. И не случайно пощадило его время и судьба. Кстати, у Ферапонтова, как у настоящего памятника искусства, были свои хранители — Иван Иванович Бриллиантов, в 1898 году выпустивший книгу о Ферапонтове и привлёкший внимание к нему, игуменья Таисия, восстанавливавшая обитель в начале века, местный житель Валентин Иванович Вьюшин, хранивший Ферапонтово после войны.
Рождественский собор заложен вскоре после пожара 1488 года — им начинается время процветания обители (в XVI веке здесь была выстроена Благовещенская церковь с трапезной, хозяственные постройки, шатровая колокольня над крытой каменной папертью и, видимо, каменные святые ворота). Даже после литовского разорения монастырь будет ещё строиться: появится и церковь преподобного Мартиниана в 1641 году и надвратные церкви Богоявления и преподобного Ферапонта в 1649-м, но уже после пожара 1666 года долго не могут найти средства на ремонт, а никоновское 10-летнее заточение с 1667 года станет и обузой, и поддержкой экономики монастыря. В XVIII веке монастырь приходит в полный упадок, при екатерининской реформе занимает последнее место в списке уцелевших (100-й номер среди третьеразрядных), в 1797 году, почти в свой юбилей, упразднён. Но последние печальные истории, может быть, и способствовали уникальному сохранению росписей — в тот момент, когда в других монастырях они заменялись новыми или, по крайней мере, поновлялись, здесь на устройство подобного благолепия не было средств.
Итак, Дионисий. В В Иосифо-Волоцком патерике он назван «мудрым», но кто знает, что подразумевал летописец под этим словом? Если ставить «диагноз» личности по живописи, то становится ясно, что Дионисий был человеком непростым. Это не рвущаяся и сдерживаемая страть Феофана Грека, это не гармония (не столько в жизни, вероятно, сколько найденная в творчестве) Андрея Рублёва, это — эфемерный, миражный, зыбкий мир мечты, осознающий свою зыбкость и дорожащий даже зыбкостью мира иного. Про «Троицу» Рублёва Флоренский сказал, что она — лучшее доказательство бытия Божия. Дионисий же доказательств не знает — он чувствует гармонию иного мира, но не претендует на документальную точность. Он не видит его — и делает иным, отличным от этого, праздничным и лёгким.
Дионисий, судя по всему, был очень впечатлительным человеком. В молодости, как сообщается об этом в житии Пафнутия Боровского, с ним происходили странные истории. Росписывая церковь Рождества, Дионисий «разболелся ногами» так, что не мог работать, а вылечился — беседой с игуменом. Тот же игумен запретил художникам есть в монастыре, запрет был нарушен и на ужен было принесено «ходило агнче с яицы учинено». Взявшийся первым за него Дионисий увидел, что оно кишит червями — было ли это так на самом деле или показалось человеку, чувствовавшему запретность совершаемого? Во всяком случае, в тот же вечер, разволновавшись, Дионисий почувствовал, что им овладевает «недуг лют» — сначала его охватило нечто вроде столбняка, так что он не мог сдвинуться с места, а затем на него «нападе скороб», так что всё тело его «в один час яко един струп слияся». И вылечил его опять Пафнутий — простивший художника, и повелевший «ударить в било», и отслуживший водосвятный молебен, окропивший и помазавший художника.
И вот эта способность принимать всё на себя прослеживается и в его работах. Когда мы смотрим, например, фрески церкви Спаса на Ильине, мы ощущаем, что, например, эта Троица — но не просто Троица, а Троица Феофана Грека, или существует другая — гениальная Троица Андрея Рублёва. В росписях Дионисия нет таких мгновенно узнаваемых лиц и композиций, и входящий в церковь не спешит к каким-то наиболее известным сюжетам, — потому что всё это — Дионисий, это мир Дионисия. Дионисий умеет создать в соборе конкретно ощущаемую иллюзию реальности мира. Фигуры и предметы написаны таким образом, что они как бы зависают в пространстве храма, выходят из плоскости стены в его объём, не заслоняют стоящих за ними. Здесь чувственное ощущение окружающего не подавлено логикой мысли.
Площадь росписи — 600 м2. Роспись заняла то ли 34 дня, то ли полтора летних сезона (в зависимости от того, как прочитать плохо сохранившуюся надпись). В любом случае — всё это один Дионисий, находившийся к тому же в преклонных годах, сделать не мог, но им был определён именно характер этой дивной росписи. Дионисий — самый цельный и самый декоративный мастер Древней Руси — он мыслит ансамблем. Его росписи — синтез народной мечты о красоте.
Рождественский собор построен так, что западная пара столбов расставлена более широко и из-за увеличения пролёта расширяется подкупольное пространство, оно главенствует в интерьере, а столбы, сдвинутые к северным и южным стенам, благодаря однородности цветовой гаммы фресок и единству художественного замысла росписей в некоторой степени зрительно сливаются со стенами. Иконостас, создававшийся теми же мастерами, хорошо обозрим и всё вместе образует целостный объём.
Главная тема росписи — богородичная. Она заявлена ещё в росписи западного портала, в принадлежности его кисти самого мастера сомнений нет.
Роспись портала тесно связана с архитектурой (сейчас это мешает воспринять поздняя крыша паперти): линия закомаров центрального прясла повторяет линию архивольтов портала, а высота и ширина дверного проёма составляет 1/3 прясла. В очертаниях прясла, видно, повторяются реальные двери собора, и само прясло читается как грандиозные другие «двери», соответствующие тому миру, куда они вводят человека. «Малая» дверь портала, равновеликая человеку, осенена образом Богоматери. Огромная — равновеликая миру, представленному в соборе, осенена образом Спасителя. Роспись портала проецируется на роспись стен. Она оказывается как бы конспектом всей храмовой росписи. Портальному Спасу в медальоне, обрамлённому валиком из растёсанных кирпичей, внутри собора соответствует изображение Христа-Пантократора в скуфье барабана, тоже выделенное подобным валиком. «Деисусу» тоже соответствует композиция на евангельские сюжеты в сводах. «Рождеству Богоматери» — третий регистр росписей в соборе, ангелам портала (со свитками — они записывают входящих и выходящих, — внутри около дверей стояли келарь и казначей — монастырские власти, — для наблюдения за приходившими и уходившими) — изображения мучеников и митрополитов на столпах, отцов церкви в алтаре и т.д., даже пеленам портала — пелены внутри собора.
Тема Христа в росписях размещена вверху, тема же Богоматери, более близкая человеку, в нижних регистрах.
В целом же роспись портала не только указывает на посвящение храма и возможно Никольский предел (одна из фигур в Деисусе читается с трудом), она выполняет и охранительные функции (ангелы, деисус, круг как охранительный символ), вводит элемент софийности (как высшей духовной красоты).
Богородичная тема — ведущая в росписи собора. Дионисий направляет человека через Богородицу к Богу, и это путеводительство ощутимо уже в портале. Килевидный рельеф портала направлен от Богоматери к Спасу на престоле.
Образ Богоматери соединяет в себе небесное и земное, она — заступница человеческого рода и Покровительница русского государства. Её троекратное изображение между восточными столпами задаёт главную вертикаль храма. В конхе апсиды — в одном из самых святых мест храма — Богоматерь на троне. Её лик находится прямо над престолом. Благодаря изменению ракурсов, на некотором расстоянии она кажется слегка улыбающейся, а вид её от престола — скорбный. Этому эффекту способствует сводчатая форма конхи. Здесь учитываются особенности литургии — от молящихся, не имеющих доступа в алтарь, выражение скорбы было как бы скрыто — через открывающиеся время от времени царские врата они могли видеть лишь лёгкую, исполненную любви полуулыбку.
Искупительный путь Христа, казалось бы незавершённый в алтарном изображении, завершался одним из важнейших литургических действий — таинством причастия, которое означало погребение и воскресение Христа. Те, кому во время литургии выносилась чаша со святыми дарами, кому возглашалось словами песнопения: «Тело Христово приимите, Источника бессмертного вкусите», — могли видеть через открытые царские врата любящую полуулыбку Богоматери и нисходящий от неё лазоревый поток — «источник бессмертный». Богоматерь скорбит, глядя на престол, на котором совершатся бескровная жертва, и радуется, глядя на приемлющих причастие, радуется, видя в них воскресение Христово.
Во всей росписи Дионисия чувствуется дух музыки, и лейтмотивом её становится образ Богоматери, многократно повторяющийся в разных иконографических типах. Сама роспись центрального, второго ряда построена на Акафисте Богородице — специальной пасхальной службе, происходящей в субботу пятой недели великого поста (Праздник Похвалы Богородицы). Художественная разработка песнопений — первый известный подобный опыт на Руси. Он был известен сначала у исихастов в Сербии, потом в Византии. Акафист — это песнопения, во время которых нельзя садиться. Первый Акафист, который сложился на Руси, был Акафист Богородице. В XV веке вообще на службах увеличилось количество пения — петься стало то, что раньше читалось, полугласные заменены гласными, хомовое пение в погоне за мягкостью, нежностью, «гладью» вводит дополнительные слоги.
Тема Богородицы — особенная тема. Она особенная тема для Руси — именно Богородица становится небесной покровительницей и заступницей ещё со времён Владимиро-Суздальской Руси. Она особенная тема для русских подвижников — и Сергий Радонежский, и Кирилл Белозерский видели видения, когда они читали Акафист Богородице. Она особенная для Дионисия — его работы в большинстве своём связаны с Богородичными храмами. И художник наполняет весь храм сценами песнопения. Акафист состоит из вводной песни и 24 песен. В каждой из них звучит — «Богородице Дево, радуйся!», и вот этой-то радостью и наполнил Дионисий храм. В соответствии с темой прославления нет сцен жития самой Богоматери и Успения — лишь те сюжеты, которые вошли в 12 первых песен акафиста и посвящены жизни Марии и Христа. Даже сцена Страшного Суда традиционно размещённая на западной стене приобретает соответственный оттенок похвалы Богородице — Богоматерь-заступница превращает Суд в торжество справедливости и добра.
Богоматерь оказывается и центральной темой иконостаса — она повторена в центральной части каждого ряда : «Покров», «Знамение», «Деисус», «Богоматерь с младенцем».
Может, Богородица преображает весь мир образов Дионисия; может, Дионисий сам видит так. Мир его даже не на границе реальности и нереальности, он одновременно и тут, и там. Всё духовное у него материализуется, всё материальное одухотворяется. В его мире живут красивые люди и прежде всего — прекрасные женщины. Красота телесная становится естественным выражением духовной ценности. Даже Мария, которую он воспевает и которой он воздаёт как никто, у него помолодевшая, по сравнению с иконописью предшествующего, да и последующего периодов. Фигуры его удлинённы, они тяготеют не к кругу, а к готической параболе, они стоят, едва касаясь ногами опоры. Все религиозные сюжеты очеловечены Дионисием, но говорить о реализме его искусства невозможно.
Дионисия интересует человек вообще, но не человек конкретно. Переживания его героев субъективны, но не индивидуальны (отсюда часто повтор фигур). Пространство его фресок заполнено, и в то же время все предметы настолько редки и ирреальны, что не отвлекают внимания. У его фигур медленное, тягучее движение, которому соответствует и «текучая» линия и ритм построения. Нельзя сказать, что изображения застыли, но они движутся словно при съёмке рапидом. Застылость, статичность фигуры преодолевает как правило какой-то один, еле выраженный жест, насыщенный внутренне и потому многозначительный. Дионисию чуждо накопление переизбыточной энергии. В его росписях чувствуется гармония, уравновешенность, идеальная завершённость.
Контуры фигур у Дионисия достигают предельной обобщённости, человеческие фигуры превращаются в лёгкие цветные силуэты. Они удлинённых пропорций, с узкими покатыми плечами. Их головы, руки и ноги уменьшены, а торс и бедра расширены. Они возносятся и парят. Несколько фигур может очерчивать одна парабола или овал, но при этом в очертаниях силуэтов и особенно в рисунке складок есть острота и ломкость, придающие формам неорганическую ломкость. Архитектурные декорации исполнены как миражи, как видения Небесного града. Вместе с наложенными на них силуэтами фигур они как бы плывут по синему фону.
Для создания этого духовно-поэтического образа вечной чудотворной красоты и благодати не могло быть ничего важнее, чем цвет. Среди всех красок преобладает синяя — цвет видимого неба, сапфира и лазурита и т.д. Оттенки синего различны и использованы таким образом, что окрашенные ими предметы и фигуры как бы «развеществляются», «тают» в божественной синеве. «Пламенеющие» кровли и купола. Нижние одежды, что усиливает эффект парения. Иногда написанные синим части разноцветных одежд, как и завершения зданий, сливаются с синевой фона — фигуры становятся совершенно прозрачными, превращаются в красочное видение.
Дионисий — первый русский художник, у которого белый цвет становится не отсутствием цвета или символом света, а равноправной частью палитры, эстетически значимым. Белый цвет — чистый или слегка окрашенный — присутствует во всех композициях: белые ризы святителей и одеяния ангелов, одежды праведников, детали костюмов всех остальных, белые жемчуга оплечий и кайм, белые стены и башни, белые поверхности мебели...
Холодной сине-зелёно-белой гамме небесных красок (и красок водной стихии) противопоставлены тёплые золотисто-жёлтые и коричнево-красные цвета земли. Эти контрастные цвета неба и земли Дионисий редко применял в виде насыщенных локальных пятен. Колорит росписей поражает светлостью, лёгкостью, воздушностью, обилием полутонов, нежных сочетаний. Долгое время существовала легенда, что Дионисий писал красками, добываемыми из местных глин и минералов. Научными методами эта легенда, кажется, не подкрепляется (хотя до конца и не отвергается). Главный аргумент — разума: если Дионисий работал здесь 34 дня (хотя участков, посчитанных по швам — 60, да и работали художники в смешанной технике — то есть личное дописывалось уже по сухому темперой), он не мог тратить деньги на розыски и растирание красок в больших количествах. Всё это разумно, но художник Гусев, который несколько десятилетий занимается копированием фресок Дионисия и в «переводах» которого большинство из недоступных физически фресок известны даже специалистам, он, для достижения дионисиевской тональности, работает именно местными красками... Есть легенды, которые очень хотелось бы, чтобы они оказались правдой... Долго шли споры и о том, изменило ли время цвет фресок Дионисия — была ли так сильно высветлена его палитра или она выцвела от времени. Оказалось — всё наоборот. Дионисий любил, положив основной яркий тон, затем приглушить, сгладить его, положив сверху белила или разбеленную краску. Так вот именно этот верхний «осветляющий» слой и был утрачен при промывках фресок в начале века, когда реставрация только зарождалась. Краски, особенно в нижнем регистре, стали в результате со временем ярче.
Но пока Ферапонтовский монастырь украшался, Кирилловский монастырь укреплялся. «В нашей стране есть три очень богатых монастыря, великие государевы крепости. Первый монастырь Святой Троицы, он больше и богаче остальных, второй... известен под именем Кирилло-Белозерского... он сильнее Троицкого... третий монастырь — Соловецкий», — так говорил в 1655 году патриарх Московский и всея Руси Никон антиохийскому патриарху Макарию.
К поселившемуся в одиночестве Кириллу стали приходить монахи. Дисциплина, личное нестяжательство и обязательность рукоделия, авторитет первого настоятелия пронизывали всю жизнь новосозданной общины. По своему размаху движение по созданию монастырей не имело прецедента в русской истории. «Многие слышали о Фиваиде Египетской и читали в патериках греческих о подвигах великих отцов, просиявших в суровых пустынях... Но кто знает наш чудный мир иноческий, нимало не уступающий восточному, который внезапно у нас самих развился в исходе XIV столетия и в продолжение двух последующих веков одушевил непроходимые дебри и лесистые болота родного Севера? На пространстве более 500 вёрст, от лавры до Белоозера и далее, это была одна сплошная область иноческая, усеянная скитами и пустынями отшельников...» — писал А.Н.Муравьёв в книге «Русская Фиваида на Севере» в 1855 году.
Монастырская колонизация охватила весь Север Руси и в первую очередь Заволжье. Земли эти покрылись системой вновь основанных обителей, которые выделяли дочерние колонии. В конце XV века Кириллов и Ферапонтов монастыри были центрами, вокруг которых группировались другие маленькие монастыри. Состоявшие иногда из 2-3 старцев, они потом исчезли без следа. Но ещё в конце XVI века упоминается о существовании при Соровской Рождественской церкви (вёрстах в 12-ти от Ферапонтово) 4-х келий, в которых «живут старцы черноризцы, а питаются от церкви Божией». Из Кириллова вышло около десятка основателей других северных монастырей, в том числе и Соловецкого.
Желая содействовать монастырю в колонизации края, князь предоставил право перезывать на свои земли крестьян из других вотчин, за исключением своих, княжеских. Селившимся на монастырских землях давалась свобода от податей на 10 или 20 лет, а также подчинение игуменскому (а не княжескому) суду во всех делах «опричь душегубства». Занимая земли «куда топор и коса и соха ходили», монахи являлись распространителями культуры в этом краю. Славились заволжские монастыри и просвещением своих иноков и богатством книг. В Кирилловской обители ещё при Кирилле было как минимум 23 книги, приблизительно половина из них — в его личной библиотеке. Ценитель «умиления», молчальник Кирилл, несомненно, любил и, кажется, сам писал ритмически организованные тексты. Врачеватель душ, врачевал и тела — в его библиотеке есть медицинские пособия. Его незаурядный интерес к устройству мира не ограничивался чистым умозрением, переходя к практической деятельности.
Скромная община к середине XV века стала заметным и влиятельным религиозным центром. Наиболее значительные моменты его истории касаются отношений с великокняжеской Москвой. Изгнанный с престола и ослеплённый Дмитрием Шемякой Василий II Тёмный в 1446 году приезжает сюда, и игумен Трифон снимает с него клятву не бороться больше за власть. Отсюда начинается его возвращение на престол. Монастырь был обласкан. Подобные истории привели к расколу среди братии. Борьба шла между приверженцами старых порядков и новой братией, и споры доходили до того, что «беда содеялась велика, игумен казначея посохом сёк». В другой раз настоятель сбросил своего оппонента с трапезного места «иже паде на землю и бысть яко мёртв». Самый сильный взрыв произошёл в 1483 году при игумене Серапионе, который за 2 с половиной года успел получить от великого князя Ивана III до 30 земельных участков. Тогда 15 «больших» старцев объявили беспрецедентную «духовную забастовку» и ушли из обители. Только после изгнания игумена через 6 месяцев вернулись они в монастырь. Исторический парадокс — в крупнейшем и уже богатом монастыре оформилось антиприобретательское течение (новый настоятель Гурий Тушин возвратил Ивану III деревни). Развращающему материальному благосостоянию — «по насилию от чужих трудов» нестяжатели противопоставляли строгий «мысленный» образ жизни, «невступление» в мирские дела, простые жилища и храмы. Они призывали к терпимости к еретикам — ибо их «молитвою обращали к Христу, а не оружием убивали». Отсюда вышел (точнее, ушёл) тогда «сиявший как светило в пустыне на Беле озере» Нил Сорский. Некоторые гуманистические мотивы движения заволжских старцев повлияли на духовную культуру страны. На этой почве могло развиваться искусство, в определённой мере отвечающее индивидуальному душевному миру человека — искусство Дионисия.
Духовным идеалам этого движения соответствует изображение Дионисия «Святитель Николай» Никольского предела Рождественского собора. Это умудрённый старец, опытный наставник, познавший тайны человеческой души, её земные слабости и пороки. Он скорбит о несовершенстве человека, но не гневается и не грозит карами, а мягко зовёт к себе всех нуждающихся в «душевном врачестве». Это портрет учителя «мысленного делания» и одновременно «устроителя праведного жития». В нём нет неисчерпаемой духовной глубины рублёвских образов, но есть разумная умеренность, достоинство и благородство. Взгляд его сосредоточенный, напряжённый. Силуэт же — условный и словно дематериализующийся из-за голубых крестов ткани, сливающихся с небесным фоном, — словно просвечивает и не растворяется в небесном пространство только из-за белой полосы омофора с тремя крестами. Это популярный в данный момент обобщённый образ духовного учителя. Кстати, роспись делалась в те годы, когда в Кириллове победили нестяжатели и земельных приобретений почти не делалось. Но до полного аскетизма было всё-таки уже далеко. Уходя, Нил Сорский упрекал кирилловских чернецов в отречении от заветов святых отцов и в недостатке аскетического порыва, так как «не хотят истинно смиритися в страхе господни и плотских мудрований отступити, но хотят по своих волях страстных жити, а не по святых писаний». Кирилловские монахи продержались до 30-х годов (это было временем расцвета здесь книжной культуры и ораторского искусства), а потом восторжествовала практическая хозяйственность с удвоенной силой. Но это уже — другая история.
Каменное строительство началось в монастыре в 1497 году. Успенский собор был построен знаменитым мастером Прохором Ростовским. Это был третий каменный собор в Северной Руси. Выходцы из Московского Симонова монастыря, монахи не забили свою альму матер. Ферапонт поставил Рождественскую церковь по главному собору «старого» Симонова монастыря (Сергий, 1370), а Кирилл — Успенскую — по главному собору «нового» Симонова монастыря (Фёдор, ок.1379). “Великой белой церковью” назвал летописец этот собор. Собор сейчас сильно застроен и упрощён, но в нём сохранился «родной» 70-иконный иконостас, выполненный в конце XV века. Собор расписывал в 1520-1521 гг. возможно один из лучших живописцев того времени Алексей Псковитин. Потом здесь работал костромич Любим Агеев, позже трудившийся над росписью Успенского собора в Кремле (росписи прописаны масляной краской в 1838 году и пока не раскрыты).
В 1519 году была построена трапезная палата с церковью Введения — одна из крупнейших в то время. Потом были построены казённая палата и каменные ворота. Затем церкви строятся одна за другой (всего их было 11). Через сто лет после возведения Успенского собора сложился основной ансамбль монастыря. Некогда глухое побережье Сиверского озера к конце XVI века совершенно преобразилось. Кроме каменного монастырского ансамбля здесь было великое множество деревянных построек. И роскошные государевы хоромы, и до 50 изб-келий, и 4 больницы, и богадельня, и дворы — гостиный, мельничный, кузнечный, кожевенный, конюшенный, житенный, плотничий, поваренный, хлебенный, рыбный, дровяной и др. Здесь хранились и создавались многочисленные иконы. Самая необычная из всех — портрет самого Кирилла, по преданию написанная «с натуры» Дионисием Глушицким незадолго до смерти преподобного (основателем монастыря и мастером во многих ремёслах и искусствах). Эта икона-портрет с его живой конкретностью уникален.
К 1601 году были отстроены первые кирилловские укрепления. Это была крупнейшая на севере Руси и вторая после Вологды каменная крепость в этом крае. К этому времени западных соседей Руси стали привлекать процветавшие северные центры. Среди иностранцев была распространена версия, что именно в Кириллове царь держит свою казну. Бурное развитие монастыря и царские милости к нему (Иван Грозный, у которого были сложные и долгие отношения с монастырём, в общей сложности пожаловал ему около 28000 рублей) казалось подтверждали этот слух. Пришлось укрепляться.
Стены вокруг Успенского монастыря были возведены 2-ярусными, высотой 5.2 и шириной около 1.5 м. В систему защиты вошли две надвратные церкви, Конюшенные ворота и 4 угловых башни (каждая не меньше 15 м высоты). При этом стены и башни были украшены каменным узорочьем — для себя делали, старались. Длина стен была около 1000 м. Когда в 1608 году началась польская интервенция укрепления были обновлены. Стены надстраивались и утолщались, появлялись новые башни. В результате у монастыря оказалось 35 орудий, 16 опорных пунктов обороны и не менее 1300 метров стен. Когда интервентов выбили из Москвы, они устремились в богатые северные области. Сдавались крупные города — Вологда, Белоозеро, Тотьма, Сольвычегодск. С 1612 года Кириллов стал на 6 лет «фронтовым городом». Бои за Кириллов и Каргополь создали известный перелом в войне, остановили панику, показали возможность успешной организованной крепостной обороны. Кириллов оказался и центром партизанской войны в крае. Однако монастырь постепенно разорялся и к концу польско-шведской интервенции в 1618-1619 годах находился на грани полного краха — его постигла «хлебная и денежная скудость», «поостановились» службы, 207 братам не на что было купить платья и обуви. Это были годы небывалого напряжения физических и духовных сил.
Через 20 лет монастырь уже снова настолько прочно стоит на ногах, что возобновляет каменное строительство. В 1648 году во время московского восстания здесь под усиленной охраной скрывается воспитатель царя Алексея Михайловича боярин Борис Иванович Морозов. Монастырь успешно справился с поставленной задачей и получил за то архимандритство, и в 1652 году царь строит второе кольцо оборонительных стен монастыря. Примерно через четверть века был создан грандиозный и прекрасный ансамбль, до сих пор производящий впечатление. Заодно новые укрепления позволили ещё лучше выполнять роль тюрьмы — традиция эта существовала ещё со времён Ивана Грозного.
В новом времени, с приходом Петра, Кириллов как военный центр перестал существовать. И после 1764 года наступает его упадок. Славная история была позади. Он был самой мощной крепостью средневекового Севера. Это стало его судьбой. И может это было заложено ещё в личности его основателя. Но ведь у каждого монастыря свой путь.
Именно северные монастыри занимают особенное место в духовной жизни России с XV века. Почти все они, прямо или косвенно, связаны с именем Сергия Радонежского. Но Сергий, как личность уникального масштаба, вместил в себя столь много, что ученикам и последователям его часто приходилось продолжать что-то одно. От Сергия пошли два пути русского религиозного сознания и монастырской традиции — путь деятельного подвига на благо всего общества и путь личного самосовершенствования. В XVI веке они воплотились в двух личностях: Иосифе Волоцком и Ниле Сорском. Первый исповедовал идею завоевания мира на путях внешней работы в нём, а второй — преодоления мира через преображение и воспитание нового человека, через становление новой личности.
Нил Сорский родился в Москве около 1433 года. Фамилия его была Майков. Его старший брат был известным дьяком князей московских, занимавшийся внешней политикой Московского государства. Будущий преподобный был выучен грамоте, тоже служил в молодости в Москве и, наверное, перед ним тоже открывалась хорошая карьера. Но он избрал иной путь.
Нил Майков постригся в монахи в Кирилло-Белозерском монастыре. Он довольно долго жил на Афоне, знал греческий язык и был хорошо знаком с жизнью греческих монахов-исихастов.
Вернувшись на Русь, он не смог жить в богатом и суетном Кирилло-Белозерском монастыре и основал скит на речке Соре. Условия жизни в скиту были довольно суровыми. Братия скита должна была жить в избушках-кельях по-одному. Лес на территории скита рубить запрещалось, чтобы из кельи было видно не более одной-другой. В келье нельзя было держать ничего кроме книг, икон и самого необходимого. Слуг и скота не держали. Питаться монахи должны были трудом рук своих и даже милостыню принимать Нил разрешал только в крайних случаях и только умеренную. Помогать в беде другим монахи его скита должны были не материальными благами, а богатством духовным, ибо нестяжание выше материальных подаяний.
В скиту никого не постригали и прийти сюда мог лишь человек, уже прошедший выучку в монастыре. Кроме того, принимались сюда только грамотные. Нил осознавал своё направление как «средний путь» — между отшельничеством и общежитием.
Путь борьбы за исправление пороков общества, даже монашеского, был совершенно чужд Нилу. Возможность исправления человеков он явно предоставлял Богу: «Тот достаточно силён, чтобы это сделать».
Он считал, что все вопросы следует решать, ища и находя ответы в Божественных Писаниях, постоянно поучаясь и перечитывая их. «В том состоят жизнь и дыхание мои». Нил Сорский, проповедуя умеренность во всём, говорил и о ненужности украшения церквей. Да и вообще «Кто достиг совершенства, тот уже не нуждается в пении псалмов». Но для русского человека немыслимо оказаться вообще вне эстетики — то есть это может быть антиэстетика, но у неё должна быть своя логика и своя гармония. И место для своего скита он выбрал не любое, а соответствующее. «Благодатью Божьей нашёл я место, отвечающее моему разумению». Это место дикое, пустынное и мрачное. Почва ровная и болотистая, и лес кругом хвойный в основном, тёмный. Речка Сора не вьётся, а тянется по этому месту. Трудно отыскать было место более грустное и уединённое...
А вот какое место нашёл для своего монастыря Иосиф Волоцкий — у слияния двух рек, среди дремучего соснового бора. По преданию на этом месте издавна слышали звон, а перед самым избранием налетел на глазах у путников ветер и повалил лес, и перед ними открылось величественнейшее зрелище долины с зеркальной гладью озера на востоке.
Каждый человек воплощает в себе свою эстетику, и монахи были свободны в выборе для себя гармонии окружающего.

 



Сведения по иконам, иконографии и иконописи также на сайте «Христианство в искусстве: иконы, фрески, мозаики...»

Христианство в искусстве: иконы, фрески, мозаики...