ВВОДНАЯ ЛЕКЦИЯ

по истории искусств
Еремеевой Светланы Анатольевны

 

Редакция автора от 30/XII-1999

Искусство — язык, на котором человек разговаривает с Богом. Для тех, кто не верит в Бога, — с Космосом, с вечностью, с мировым разумом и т.д. Очевидно, что именно в случае искусства человек выходит за свои человеческие границы. Поэтому вопроса о том, почему человек занимается творчеством, возникать не должно. Возникает другой вопрос: почему мы слушаем, смотрим, читаем всё это? Вероятно, потому же — пытаясь постичь, что же стоит за этим? Ведь мы откуда-то изнутри знаем, глядя на две висящие рядом картины: это — искусство, а это — нет. Даже если это касается искусства, очень далёкого от нашего миропонимания. Между человеком и состоявшимся произведением искусства возникает некое поле, порождающее новые смыслы и чувства.
Здесь нас подстерегают две опасности. Первое — полный перевод всех смыслов и чувств на язык интеллекта, когда вместо живого творчества (восприятие искусства тоже творчество) происходит припоминание информации о произведении и его создателе. Но для этого надо слишком много знать, а это, по молодости лет и рассеянности интересов, вам не грозит. Второе — слишком непосредственное восприятие: когда на место произведения незаметно становится сам смотрящий, придумывающий новые смыслы, ставящий себя выше творца, этакая непомерная гордость зрителя.
Истолкование искусства находится между этими двумя крайностями. Оно требует от зрителя почтительности, но не подобострастия. Истолковать — это значит найти отдельному явлению место в общей системе, чтобы оно стало понятным. Собственно это и есть задача нашего курса.
Что же необходимо понимать?
1. Действительную форму — что это (сюжет) и как сделано (техника). «Тайная вечеря».
2. Представить произведение искусства в определённых связях — в кругу творчества одного художника, поколения, времени и места создания. Леонардо и Тинторетто.
3. Понимание того, как оно создавалось — в какую эпоху, какие мысли и настроения господствовали в это время, — ведь история искусства есть история духа. Богоматерь.
4. Существует ещё и проблема оценки. Один масштаб не приложим ко всем произведениям. «Художника надо судить по законам, им самим над собою признанным». Средневековые миниатюры или иконы нельзя судить с точки зрения верных или неверных пропорций человеческой фигуры, верной или неверной перспективы. Ведь они по существу своему внеперспективны, и понятия подражания природе или иллюзии пространства для них просто не существует.
Я уж не говорю о том, что раз случившись, произведение искусства начинает жить по своим законам. Квадрига.

Любое произведение искусства существует в контексте истории, культуры, времени, места, личности художника и возможностей заказчика. «Искусство невыделимо из состава целостной культуры, а понимание искусства не может быть установлено вне общего понимания жизни» (П.Флоренский). Сегодня мы и займёмся проблемами общего понимания жизни — самого широкого контекста искусства.
Шедевры существуют не в безвоздушном пространстве. И сами они вовсе не безвоздушны. Они созданы руками человека. Почему? Зачем? Что это — случайность? Бессмыслица? Прихоть?
Над глобальными проблемами истории человечества стал часто задумываться именно ХХ век. Именно ХХ век предложил множество теорий возникновения и развития человечества. Я хотела бы изложить сегодня три точки зрения наших соотечественников — они подходят к предмету с совершенно разных сторон, но, если вдуматься, приходят к поразительно схожим выводам о месте культуры в истории человеческого общества... Несмотря на то, что один из них естествоиспытатель, другой — этнолог, третий — мистик.
Сначала — об учении человека, честно говоря, даже не интересовавшего произведениями искусства. Это

Владимир Иванович Вернадский

(1863-1945). Его учение касается истории развития человечества именно как биологического вида, он бьётся над загадкой «начала и вечности жизни» с позиций учёного-естествоиспытателя. Его учение блистательно развивает, применительно к истории этносов,

Лев Николаевич Гумилёв.

Он уже признаёт культуру и искусство естественной составляющей жизни человечества, но ведущего значения им не придаёт. И совсем с другой стороны подходит к этому в описании своей метаистории замечательный учёный и писатель

Даниил Леонидович Андреев,

считающий творчество главным и самым важным занятием человечества. Но эти противоположные системы смыкаются в одном — в признании роли Космоса (прямая связь с которым — искусство).

   

Вернадский пишет о том, что загадка жизни всегда мучила человека. И он пытался разрешить её самыми разными путями. Путём религиозного творчества и религиозной интуиции. Но единого решения здесь не нашёл. Путём художественного творчества. И здесь общего ответа найдено не было. Однако учёный вынужден признать, что «художественное творчество являет нам Космос, проходящий через сознание живого существа». Путём философского мышления — но и здесь неудача. С прямотой естествоиспытателя Вернадский считает: нет единственного решения, значит нет решения вообще. Ещё один путь — путь научного познания мира. Правда, он ещё более скользкий, чем все предыдущие: «Наука не смогла найти путей для разрешения этого вопроса. Когда человек, в других случаях шедший особым, своим путём, давал решение этой загадки, он неизбежно сходил на путь чуждого ему религиозного, философского или художественного творчества. Ответы давал учёный, а не наука. Наука же в этом вопросе была и до сих пор находится в стадии искания путей к разрешению этой вечной загадки». Вернадского это не обескураживает, и он обосновывает мысль о том, почему за наукой будущее.
Он пишет о живом веществе — особой форме нахождения химических элементов — которое более или менее непрерывно распространено по земной поверхности, образуя покров, в котором концентрируется свободная химическая энергия, выработанная им из энергии Солнца. Эта земная оболочка называется биосферой. В неё входит и человек. История человечества — стихийный процесс, до определённых пор независимый от человеческой мысли, однако «цивилизованное человечество является огромной новой геологической силой в истории планеты». Науки о человеке и науки о природе сливаются, и естественный вывод из этого — «признание закономерностей исторических процессов, их теснейших связей с историческим процессом природы, в данном случае — с изменением во времени нашей планеты». И «человеческая культура в её историческом развитии» оказывается «естественно-историческим проявлением жизни на нашей планете», и всё, что происходило и происходит с людьми на земле, включая войны и катастрофы, создание произведений искусства и технические изобретения — «лишь одно из проявлений геологической истории земли».
Однако, изучая «геохимическое значение человечества как однородного живого вещества, мы не можем его сводить целиком к весу, составу и энергии. Мы сталкиваемся с новым фактором — человеческим сознанием». По Вернадскому, научная мысль — это новая геологическая сила, к которой привёл эволюционный процесс. «Взрыв» научной мысли ХХ века подготовлен всем прошлым биосферы, которая теперь под влиянием этой самой научной мысли и человеческого труда должна перейти в новое состояние — в ноосферу. «Создание ноосферы есть природное явление, более глубокое и мощное в своей основе, чем человеческая история... Ноосфера есть новое геологическое явление на нашей планете. В ней впервые человек становится крупнейшей человеческой силой... Это последнее из многих состояний эволюции биосферы в геологической истории». Ура!

   

Мысли Вернадского применительно к историческому процессу блестяще развивал Л.Н.Гумилёв. Его этнология — наука об этносах — вызывает у большинства академических историков скепсис. Но мы можем себе позволить пользоваться ею, хотя бы потому, что она чрезвычайна красива — в курсе истории мировой культуры ей и место.
Гумилёв утверждает, что история — это вечные изменения, вечная перестройка кажущейся стабильности.
К примеру. Европа начала I в. н.э. На западе — Римская империя — держава, выросшая из крошечного городка, основанного племенем латинов за 8 столетий до этого, и вобравшая в себя множество народов. Дальше, за Рейном — германцы, с которыми римляне воевали. Ещё дальше к востоку — славяне, которые для римлян, как и германцы, были варварами, но с которыми воевали уже германцы.
Уже в конце I — начале II вв. положение изменилось — пришли в движение многие народы, дотоле спокойно жившие в привычных условиях. Началось Великое переселение народов.
И карта Европы V-VI вв. — совсем иная, с новыми империями и новыми народами.
Вся история человечества состоит из череды подобных изменений. Можно ли в этом уловить какую-нибудь закономерность? Описывая процесс, историки подходили с разных позиций и получали разные картины истории: историю социально-экономических формаций и военную историю, истории — техники или культуры, литературы или религии. А можно ли представить человеческую историю как историю народов?
История происходит в пространстве и во времени. Но человечество, оставаясь в пределах вида гомо сапиенс, мозаично — оно состоит из разных народов — этносов. И именно в рамках этносов, контактирующих друг с другом, творится история, ибо каждый исторический факт есть достояние жизни конкретного народа. Этносы, существующие в пространстве и времени, есть действующие лица в театре истории. Гумилёв определяет этнос как коллектив людей, который противопоставляет себя другим таким же коллективам, исходя не из сознательного расчёта, а из чувства комплиментарности — подсознательного чувства взаимной симпатии и общности людей, определяющего противопоставление «мы — они» и деление на «своих» и «чужих».
Каждый такой коллектив, чтобы жить на земле, должен приспособиться к естественным условиям, в которых он живёт. Но естественно, это порождает определённые правила поведения — стереотипы. Усвоенные стереотипы (историческая традиция) составляют основное отличие членов одного этноса от другого.
Но как показывает история этносов, время от времени на определённых участках земли идёт абсолютная ломка, когда старые этносы исчезают и появляются новые. Нет уже филистимлян и халдеев, македонян и этрусков. Но когда-то не было англичан и французов, шведов и испанцев. То есть вся этническая история имеет начала и концы.
Но откуда же и почему возникают эти новые общности, вдруг начинающие отделять себя от соседей? Понятно, что любой народ имеет предков, даже не одного, а нескольких. Например, для русских предками были и древние русичи, и выходцы из Литвы и Орды, и местные финно-угорские племена. Предки есть, конечно, всегда, а новые этносы образуются достаточно редко и во времени, и в пространстве.
В XIX веке, в эпоху бурного развития теории эволюции, как до, так и после Дарвина, считалось, что отдельные расы и этносы образуются в результате борьбы за существование. Сегодня такое представление кажется прямолинейно-упрощённым. Множество фактов говорит в пользу иной концепции — теории мутагенеза. Соответственно, каждый новый вид возникает в результате мутации — внезапного изменения генофонда живых существ — наступающего под действием внешних условий в определённом месте и в определённое время.
Теория мутагенеза хорошо согласуется с известными фактами этнической истории. Вспомним про миграции I-II вв. Мощное движение новых этносов имело место сравнительно недолго и сравнительно нешироко. Но ведь именно это движение погубило Рим и изменило этническую карту всего европейского Средиземноморья.
Начало этногенеза мы можем гипотетически связать с механизмом мутации, в результате которой возникает этнической «толчок», ведущий потом к образованию новых этносов. Этногенез — это процесс жизни этноса от рождения до смерти. Закономерности: вспышка энергии — расширение её в пространстве — инерция и затухание, в пределе — равновесие со средой. Процесс этногенеза связан с вполне определёнными генетическими признаками. Гумилёв вводит в употребление новый термин — пассионарность. Это признак, возникающий вследствие мутации (пассионарного толчка) и образующий внутри популяции некоторое количество людей, обладающих повышенной тягой к действию. Он называет таких людей пассионариями.
Пассионарии стремятся изменить окружающее и способны на это. Это они организуют далёкие походы, из которых возвращаются немногие. Это они борются за покорение соседних народов или против завоевателей своего отечества. Для такой деятельности требуются большие затраты некоего вида энергии. Такой вид энергии был открыт и описан Вернадским и назван им биохимической энергией живого вещества биосферы.
Механизм связи между поведением и пассионарностью очень прост. Обычно у людей, как у живых механизмов, энергии столько, сколько необходимо для поддержания жизни. Если же организм человека способен «вобрать» энергии из окружающей среды больше, чем необходимо, то человек и тратит её больше, чем необходимо. Он создаёт новую религиозную систему или научную теорию, строит пирамиду или Эйфелеву башню и т.д. Или организует подобные процессы. Постепенно такие люди меняют жизнь всего народа, вырабатывают новые стереотипы поведения и в конце концов появляется новый этнос, видимый для истории.
Уровень пассионарности в этносе не постоянен. Первая фаза — фаза пассионарного подъёма этноса, вызванная пассионарным толчком. Старые этносы, на базе которых возникает новый, соединяются как сложная система, образуя суперэтнос (Византия — греки, египтяне, сирийцы, грузины, армяне, славяне). Продолжительность жизни этноса, как правило, одинакова — около 1500 лет, если агрессия иноплеменников не нарушит нормальный ход этногенеза. Пассионарные толчки происходят не регулярно — два-три раза за тысячу лет и почти никогда не проходят по одному месту.
Наибольший подъём пассионарности — акматическая фаза этногенеза — вызывает стремление людей не создавать целостность, а, напротив, «быть самими собой»: не подчиняться общим установлениям, считаться лишь с собственной природой. Обычно в истории эта фаза сопровождается таким внутренним соперничеством и резнёй, что на время ход этногенеза тормозится.
Постепенно в результате резни пассионарный заряд этноса сокращается — люди физически истребляют друг друга. Начинаются гражданские войны — это фаза надлома. Как правило, она сопровождается огромным рассеиванием энергии, кристаллизующихся в памятниках культуры и искусства (и создаваемых пассионариями). Но внешний расцвет культуры соответствует спаду пассионарности, а не её подъёму. Кончается эта фаза обычно кровопролитием — системы выбрасывают из себя излишнюю пассионарность и в обществе устанавливается видимое равновесие.
Этнос начинает жить «по инерции», благодаря приобретённым ценностям. Вновь идёт взаимное подчинение людей друг другу, происходит образование больших государств, создание и накопление материальных благ. Минимум пассионарности, также как и максимум её, не способствует процветанию культуры.
Постепенно пассионарность иссякает. Когда энергии в системе становится мало, ведущее положение в обществе занимают субпассионарии — люди с пониженной пассионарностью. Они стремятся уничтожить не только пассионариев, но и трудолюбивых гармоничных людей. Наступает фаза обскурации. Везде господствуют люди вялые и эгоистичные, руководствующиеся потребительской психологией. А после того, как субпассионарии пропьют и проедят всё ценное, сохранившееся от героических времён, наступает последняя фаза этногенеза — мемориальная, когда народ сохраняет лишь память о своей исторической традиции. Затем — совсем печально: исчезает и память, приходит время равновесия с природой (гомеостаза), где великим замыслам предпочитается обывательский покой.
Новый цикл развития может быть вызван лишь пассионарным толчком, при котором возникает новое пассионарное поколение, которое может создать новый этнос. Так начинается новый виток этногенеза — процесса, благодаря которому человечество не исчезает с лица земли.
Никогда не затрагивая всей земли, пассионарные толчки создают этническое разнообразие — сочетание старости с молодостью, военной доблести с духовными озарениями, алчности с расточительностью и т.д. В истории смены этносов нет прогресса — а есть серия дискретных энтропийных процессов — возмущений живого вещества. И каждое такое возмущение уносит в небытие накопленную этносом культуру, то есть кристаллизированную пассионарность.
Вообще этническая история — это наука об утратах (даже если и утрачивается то, от чего полезно избавиться), а история культуры — систематизация предметов, уцелевших в музеях.
Взрыв пассионарности сначала выжигает место, где он возник. При этом гибнут не только слабые люди, способные любоваться шедеврами, но и сами шедевры.
Процессы, идущие по ходу времени, энтропийны и инерционны, но так как они то и дело прерываются творческими вспышками, создающими новые этносы и культуры, то конец света не наступает. Следовательно, история культуры — это борьба творческой силы (энергии) с Хроносом (энтропией).
В этой извечной борьбе биосфера нашла выход в постоянном обновлении. Но культура — творение рук и ума людей — стала жертвой статистического процесса энтропии, осуществляемого руками людей (античные постройки, превращённые в каменоломни).
Вернёмся от теории к Европе начала нашей эры. В Римской империи, наполненной субпассионариями, не затихала война. Однако в III веке стало появляться много пассионариев, менявших стереотип поведения. Они становились членами христианских, митраистских и манихейских общин. Они начали считать предательство худшим из грехов и необходимостью — взаимовыручку.
Митраисты были в милости у начальства. Культ «Небесного Солнца» исповедовали все солдатские императоры.
Манихеям их учение разрешало ложь — это очень облегчало их судьбу.
Труднее было быть христианином. Первые христиане претерпели девять гонений. Они не сражались против единоверцев. В 286 году император Максимилиан попытался послать на подавление восстания Десятый фиванский легион. А тот не пошёл — поскольку восставшие были христианами. Сначала были проведены две децимиации — а потом казнены все остальные.
Зато Константину христиане доставили престол и спасли жизнь. За это он дал эдиктом 313 года веротерпимость христианам, а в 315 отменил распятие. Так в Римской империи возникло из одного суперэтноса два — а это уже химера — образование неустойчивое.
Люди слабо пассионарные в христианских общинах были не нужны. О таких было сказано: «Знаю твои дела. Ты не холоден и не горяч: о, если бы ты был холоден или горяч; но как ты тепл, то извергну тебя из уст моих» (Ап. III, 15-16). На этом принципе создавались первые объединения пассионариев нового типа. К середине II века они слились в особый субэтнос, или «этнос по Христу». Они ощущали своё различие с соплеменниками, но приписывали это снисхождению на них святого духа. Деятельность апостола Павла привела в общину большое количество разноплеменных людей. Первое поколение христиан, ощущая свою общность, помнило про свои корни. Но общность судьбы объединяла их, особенно во время гонений.
Внутренних резервов у Римской империи было немного. Она не могла защищаться ни от внешних (армия была сплошь наёмная), ни от внутренних врагов: христиан, митраистов и манихеев, активно борющихся между собой. На востоке империи шёл быстрый процесс создания из конфессиональных общин сначала субэтноса, потом этноса, потом — суперэтноса — Византии. На Западе, где пассионарности не хватало, дело шло к концу.
Но послуживший началу византийской истории пассионарный толчок I в. н.э. захватил и соседние территории. Они сгорали в войнах с ещё живым Римом. Готы, запоздавшие на старте, вышли победителями. К середине III века германские племена между Эльбой и Рейном стали образовывать военные союзы (франки, алеманы, саксы, свевы). И в конце концов Рим пал.
Положение Западной Европы долгое время было предельно жалким. Потомки римских граждан изнывали под властью варваров. Самыми живучими оказались франки, принявшие христианство, венцом их деятельности стала Каролингская империя. Фаза этногенеза народов Западной Европы начала IX века — надлом, который не удалось преодолеть. И тут вдруг — новый взрыв этнической деятельности, новое начало (толчок VIII века). Движение викингов из Скандинавии. В империи франков возникли мощные национальные движения. Франция, Германия и Италия продолжали дробиться. Но все народы, населявшие их, продолжали быть по идее членами единого «христианского мира». Так создавался романо-германский суперэтнос.
Для этого времени очень показательно ощущение инакости Византии. Византия находилась в фазе инерции, на исходе этнической истории. Запад же — в фазе подъёма.
IX век ознаменовался и началом реконкисты в Астурии.
Но если в мире ислама избыточная энергия проявлялась в шиитских восстаниях, в Византии — в дворцовых переворотах и религиозных спорах, то в христианском мире — в феодальных войнах.
Романо-германский этнос, который в Х веке только защищался от врагов (викингов, арабов, венгров), уже в следующем веке начал расширяться. Языческие славяне были оттеснены за Эльбу, у арабов отняли Сицилию, французские норманцы захватили Англию. А число пассионариев на территории Франции и Германии всё росло. Это было опасно, и нужно было эту избыточную энергию куда-то сбросить. И тогда — «Весь Запад, все племена варваров, сколько их есть по ту сторону Адриатики вплоть до Геркулесовых столпов — все вместе стали переселяться в Азию. Они двинулись в путь целыми семьями и прошли всю Европу» (Анна Комнина). Это был стихийный поток, из которого уцелели немногие. Организованное рыцарское ополчение заняло Иерусалим, но из 110 тысяч воинов до Иерусалима дошло только 10 тысяч и часть их погибла при штурме, хотя город защищала лишь тысяча египетских мамлюков. А потом Европа сто лет слала лучших бойцов в «заморскую землю», но успеха не было. Зато было осознание себя как этноса, разделение на «своих» и «чужих».
Мусульмане вернули себе Иерусалим и Эдессу, завоёванные в Первом крестовом походе (1096-1099), Второй (1147-1149) и Третий (1189-1192) походы захлебнулись.
Пассионарный перегрев — меч обоюдоострый. Он сопровождается анархией за счёт эгоистических действий пассионарных особей и роста числа субпассионариев (бродяг, воров, наёмых солдат и профессиональных нищих), оттягивающих силы.
В Германии служилые ратники превратились в бургграфов — рыцарей-разбойников. Фридриху Барбароссе пришлось их вешать.
Во Франции отказало королю в подчинении большое количество земель (а в Провансе не признавали даже католическую церковь).
В Англии шла постоянная война с кельтами, а англо-саксонское население сбегало за пределы острова от королей-французов.
В Италии воевали Венеция с Генуей, Флоренция с Пизой, Милан с Романьей, и, что хуже всего, папы с императорами.
Это-то всё и гасило поры Крестовых походов.
Европейские государства окрепли, только избавившись от пассионарного перегрева в XVI-XIX вв., когда координировать силы сложившихся наций стало легко. Тогда-то и развернулась колониальная экспансия в полном масштабе, а в XII веке это было не целью, а средством. В XIV-XVI вв. Европа благополучно прошла через фазу надлома — это время мы знаем, как время Возрождения. Потом наступила инерционная фаза — время цивилизации.

   

Естественно-исторические теории оптимистичны в глобальном и низком смыле — они дают основания надеяться, что конца света не будет. Это главное, а остальные мелочи (включая сюда культуру и искусство) являются лишь средствами адаптации человека к жизни. Но во всяком случае они дают вариант ответа на мучительные вопросы, касающиеся и культуры. Почему происходит как бы перемещение центра тяжести культуры во времени и пространстве? Почему то одна, то другая страна вдруг расцветает, порождает плеяду гениев, а затем уходит в тень? Правда, вопросы всё же остаются. Почему, например, то одно, то другое искусство выдвигается на первый план или вообще является предпочтительным для данной нации? И более глобально — что является причиной всех этих перемен? И Вернадский, и Гумилёв, казалось бы прочно стоящие на земле, вынуждены аппелировать к таком понятию, как Космос. Но что он такое?
Метаисторическая система Даниила Андреева, описанная в книге «Роза мира», тоже исходит из понятия Космоса. И в общем-то все эти системы не противоречивы. Просто одни формулируют законы космоса для тела, а другие — для духа. И концепция Андреева оптимистичная совсем в другом духе — «рукописи не горят». Даже утраченные здесь, в нашем мире, памятники, являющиеся сгустком человеческого духа, продолжают своё существование в иных мирах. Продолжают свою жизнь, пройдя очень непростой путь, и их творцы, досоздавая порой то, что они не успели создать здесь. Эта система более гуманистична — она возвышает человека и, кстати, объясняет появление шедевров.
«Роза Мира» — одна из самых необычных книг ХХ века. Редкостный дар — дар визионерства — позволил Даниилу Андрееву описать высшую реальность, которую предчувствовал, например, Достоевский: «Бог взял семена из миров иных и посеял на землю. И взросло всё, что могло взрасти. Но всё на земле живёт через таинственное касание мирам иным» (из дневников). Андреев сумел духовным взором проникнуть в эти иные миры и создать описание мира истинного, завершив усилия многих прошедших до него исследователей духовной вселенной.
В романе Даниила Андреева «Странники ночи» (уничтоженном органами после ареста в годы сталинских репрессий) один из главных героев, выражавших авторскую позицию, развивал теорию чередования в истории красных и синих эпох. Наступлению синей эпохи соответствует высокий уровень духовности общества. По Андрееву, реки духовности, разливающиеся в эти периоды по равнинам человечества, берут истоки на горних вершинах духа метакультур. Тогда расцветает искусство, меняется отношение человека к миру, а философы размышляют о нравственности и этике государственной власти. Но приходят иные времена и наступает красная эпоха, вызывающая к жизни «трезвый, реальный взгляд на вещи». Утилитарный, узкопрагматический подход приводит к вспышке эгоцентризма, к опасному во всех отношениях ускорению технического прогресса, к противостоянию человека и природы. Этому способствует череда подмен, касающихся в первую очередь этики и нравственности. На этом фоне вызревают тоталитарные режимы, обостряются межнациональные, межгосударственные, межрелигиозные противоречия, политизируются искусство и наука. В такие периоды реки духовности мелеют, уходят под землю. Яркие краски жизни выцветают. Образуется своеобразное духовное подполье.
Конечно, это лишь схема. Жизнь намного сложнее, но всё-таки в истории цивилизаций чередование таких эпох видится довольно ясно. Древняя Греция, сделавшая шаг к гармонии жизни — и пришедший ей на смену Древний Рим, желчный, жестокий и эгоистичный, живущий жизнью распущенной плоти. Раннее Средневековье в Европе и «великая сушь» энциклопедистов, поклоняющихся рациональному знанию, с вершиной во французской революции. XIX век России с Пушкиным, Лермонтовым, Достоевским, Толстым — и революционные преобразования, выдвинувшие на первый план экономику, призвавшие к жизни соцреализм и забравшие взамен жизнь цвета нации...
Что же различает синюю и красную эпохи? Преобладающий тип сознания. За неимением лучшего определения, можно назвать сознание, соответствующее синей эпохе, мифологизированным, а соответствующее красной эпохе — трезвым реалистическим.
Отражение того мира — в этом, Андреев видит в мифе. «Общий миф сверхнарода [суперэтноса, сказал бы Гумилёв, — С.Е.] есть осознание сверхнародом в лице его наиболее творческих представителей некоей второй реальности, над ним надстоящей, в которую он сам входит частью своего существа и в которой таится руководство его становлением и корни его судьбы». Миф — попытка отображения в сознании человека здешнего трёхмерного мира другой реальности, реальности многомерного планетарного космоса, существовавшего задолго до человека, не статичного, развивающегося по своим законам.
Из работ Вернадского с очевидностью схемы следует: геогенез, достигая наивысшей фазы (в тектонической деятельности), передаёт некий накопленный побудительный импульс биогенезу, после чего тектоническая деятельность резко идёт на спад. Биогенез, набирая динамику, порождает на вершине своей самые разные формы. Но в свою очередь передаёт очередь ноогенезу, резко успокаиваясь и давая возможность развиваться одному виду — человеку разумному. Теперь активность смещается в сферу внутреннего развития и, вероятно, на пике должна была бы породить следующую ступень — человека духовного, но вместо этого порождает... многообразие мёртвых механизмов. Это очевидный эволюционный сбой. Что на сегодняшний день подтверждается и противопоставлением техносферы и биосферы. Сбой этот можно объяснить только утратой целостного представления о мире, и прежде всего потерей взаимосвязей с теми планами бытия, которые располагают опытом перехода с уровня человека разумного на уровень человека духовного, от грубой материальности мира к иной, тонкой материальности. Утратой представления о мире многомерном, а не о живом веществе, размазанном по земле, как масло по бутерброду.
Переосмысляя весь ход исторического процесса, Андреев отыскал в нём логику развития и вернул в мир изначальные цели, поставленные перед человеком. Способность к творчеству видится ему возможностью установить утраченные взаимосвязи слоёв планетарного космоса и слоёв бытования человека. То есть вновь связать быт с бытием. Во все времена были и есть люди с мифологизированным сознанием, которое даёт возможность видеть мир ввысь и вглубь и воспринимать весь ход исторического процесса в его многомерности, а не только на его горизонтальной плоскости. Доминантой личности создателей культуры является духовность — вертикальная (духовная), а не горизонтальная (социальная) — ось творчества. Творение подлинной культуры, по Андрееву, всегда самоотречение. Массовая культура всегда ориентирована на потребление и возникает из экономически выгодной эксплуатации даже незначительных творческих возможностей. Она вся ориентирована на популярность, в отличие от подлинного искусства. В центре её всегда ЭГО (а не Космос). Массовая культура ни в коем случае не фрагмент собственно культуры, а всегда её антипод, противопоставление. Ещё долго мифологизированное сознание будет оставаться характером элитарным, но именно оно является движущей силой развития в человеческом сообществе: в синей эпохе — явно, в красной — скрыто.
Главным в исторической деятельности человека Андреев видит именно культурную деятельность. И он заставляет по-новому взглянуть на предмет собственно истории, которая сегодня совсем перестала быть историей исканий и завоеваний человеческого духа. А ведь «культурное наследие остаётся единственным каналом, по которому духовность всё-таки ещё проникает в сознание людей».
Как это происходит? Прежде всего, через тех, кто творит эту культуру. Но в двух словах это не перескажешь. Звучит как музыка: «Среди многих задач, встающих перед даймонами Картиалы по отношению к другим мирам Шаданакара (имя собственное брамфатуры — системы разноматериальных слоёв — нашей планеты; состоит из 240 слоёв) — вдохновляющее, творчески направляющее воздействие на творцов нашей художественной культуры. Отнюдь не поэтическим приёмом, а свидетельством о подлинных трансфизических фактах является обращение многих поэтов к их вдохновителям — даймонам, других — к их музам.
Дар (гениальности, святости, героизма) заключается в том, что к конкретной человеческой личности, выдающейся по своим врождённым способностям воспринимать светлую инспирацию иерархий, посылается с детства (реже — в зрелом возрасте) один из даймонов. Посланцы из мира крылатого человечества, где миссия Христа была победно завершена и само человечество безмерно опередило нас в своём духовном развитии, даймоны видят одну из своих главных задач в помощи нижерасположенным отстающим, вообще подлежащих подниманию слоям бытия. Бодрствуя над людьми, обладающими светлым даром, то есть специальною миссией, даймоны становятся проводниками, через которых льётся в разум и волю человека воздействие Провиденциальных начал».
Крома дара, избранным достаётся часто и миссия вестничества. «Вестник — тот, кто будучи вдохновлён даймонами, даёт почувствовать людям сквозь образы искусства в широком смысле этого слова правду и свет, льющиеся из миров иных. В отличие от пророка вестник действует только через искусство. С другой стороны, понятие вестничества близко к понятию художественной гениальности, но не совпадает с ним. Гениальность есть высшая степень художественной одарённости. И большинство гениев были в то же время вестниками — в большей или меньшей степени — но, однако, далеко не все. Кроме того, многие вестники обладали не художественной гениальностью, а только талантом. Художественные гении не выдвигали никаких социальных или политических программ, способных удовлетворить массовые запросы эпохи, но увлекали разум, сердце, волю ведомых не по горизонтали общественных преобразований, а по вертикали глубин и высот духовности; они раскрывали пространства внутреннего мира и в них указывали на незыблемую вертикальную ось. У гениев, но не вестников, художественная деятельность лишена одного из основных признаков вестничества: чувства, что ими и через них говорит некая высшая, чем они сами, и вне их пребывающая инстанция. Те, кто был вестниками и гениями на земле, продолжают после просветлений, искуплений и трансформ своё творчество в затомисах — высших слоях метакультур человечества, в небесных странах».

   

На самом деле самые противоположные теории сходятся в одном — Космос активно присутствует в жизни человека. Для тех, кто задумывается о сущности искусства, становится ясно, что оно и есть канал общения с Космосом. Но оно ещё есть и канал общения с нашим прошлым, с теми, кто создавал когда-то те памятники, которыми мы любуемся сегодня. Если то, что важно по отношению к Космосу, мы можем лишь чувствовать, тогда то, что важно по отношению к самому памятнику, мы можем понимать. Это поможет нам понять не только прошлое, но и вечное.
«Прошлое не умерло, оно даже ещё не прошло»
(The Past Isn't Dead. It Isn't Even Past. — William Faulkner).