Средневековье

 

Редакция автора от 30.XII.1999

«Средневековье — пасынок истории; историческая память человечества обошлась с ним сурово. Средний век — безвременье, разделяющее две славных эпохи истории Европы, средостенье между античностью и возрождением её, перерыв в развитии культуры, провал, «тёмные столетия» — так припечатали гуманисты, закрепили просветители» (А.Я.Гуревич). Это взгляд на проблему одного из лучших современных историков-медиевистов.
Философский взгляд на Средневековье выглядит так. «В истории человечества мировые дни культуры периодически сменяются более длинными мировыми ночами культуры. Такою ночною, архаическою культурою, такою ночью является, например, Западное Средневековье: ночью — не в том смысле, в каком утверждается ночная природа этой эпохи мыслителями, видящими в ней только мрак невежества, — но в ином смысле, открытом тому, кто знает, как знал Тютчев, ночную душу» (Вяч.И.Иванов). Об этом же писал и Павел Флоренский. «Поднимаясь с одра ночного, мы устремялемся мыслью не к грёзам, только что пережитым во сне, а к мыслям и заботам д н я прошлого, свивая в сплошное целое нить дневного сознания и как бы не замечая вырезанных из жизни кусков, смыкающихся в две параллельные нити жизни — чёрную и белую (...) Так именно бывает и в истории. Полосы дневного сознания (...) имеют непрерывность предания, единый разум культуры не смежным с нею полосам сознания н о ч н о г о , — но — другим полосам, отграниченным от неё культурою ночною. И ночная культура «возвещает разум» свой непосредственно культуре ночной же, не дневной, не той, которая с нею смежна (...) Средневековье — и н о-культурно, с в о е-культурно и с в о е-бытно».
Средневековый Запад зародился на руинах римского мира. Первые три столетия нового тысячелетия Римская империя постепенно разваливалась. Провинции приобретали всё большую самостоятельность, в сенате рядом с римскими патрициями всё чаще оказывались выходцы из других городов. Прекратились военные победы и, соответственно, добычи. Запад терял средства существования. Во П веке Марк Аврелий ещё сдерживал натиск варваров на Дунае, но в Ш веке варвары поджимали уже со всех сторон. И средством выжить для Римской Империи оказалось признание варваров, принятых в армию или допущенных к расселению на окраинах. Так началось смешение народов, характерное именно для Средневековья. Варварские нашествия уже V века были событиями, которые ускорили преобразование и падение империи, что изменило весь облик римского мира.
Германцы оказывали давление на Империю уже со II-III вв. Последствия этого были непоправимы: разрушенные деревни, разорённые города, упадок сельского хозяйства, общее оскудение, убыль населения, социальные катаклизмы. Великое переселение народов почти всегда было бегством вперёд. Завоеватели — это беженцы, подгоняемые другими, более сильными или более жестокими, чем они. Их собственная жестокость часто проистекала из отчаяния, особенно когда римляне отказывали им в убежище. Святой Амвросий в конце IV века точно ухватил последовательность этих вторжений: «Гунны набросились на аланов, аланы на готов, готы — на тайфалов и сарматов; готы, изгнанные со своей родины, захватили у нас Иллирию. И это ещё не конец!»
Расселявшиеся по Европе варвары отнюдь не были молодыми и дикими народами, только что вышедшими из лесов и степей — они прошли долгий путь развития во время своих нередко вековых странствий. Они много видели, многое узнали, немало усвоили. Они вступали в контакты с разными культурами, от которых восприняли нравы, искусства и ремёсла. Часть из них даже уже приняла христианство, правда, по стечению обстоятельств они оказались арианами, а арианство Никейским собором в 325 году было объявлено ересью. При этом варвары относились к Римской империи не просто с уважением, но с некоторым подобострастием. Они постепенно захватывали Империю, но ни один варварский владыка не осмеливался объявить себя императором. Когда Одоакр (начальник одного из германских отрядов, находившихся на римской службе) в 476 году сместил императора Западной Римской Империи Ромула Августула, он отослал императорские инсигнии (знаки власти) Восточному императору Зенону в Константинополь, давая понять, что одного императора вполне достаточно.
Оба лагеря — варвары и римляне как бы шли навстречу друг другу. Римляне деградировали, внутренне варваризировались и опускались до уровня столь презираемых ими пришлых народов. Варвары поднимались, учась у римской культуры и приобретая по крайней мере внешний лоск. Совсем не значит это, что удовольствие было взаимным и вторжение варваров в Европу напоминало образовательную экскурсию. Это были смутные времена, страшные и кровавые. Ежедневной реальностью были войны, голод, эпидемии и звери, бродящие по окраинам городов. Люди почувствовали вкус к разрушению, а это стихия практически неуправляемая.
VIII век был поистине веком франков, их подъём начался крещением в VI веке предводителя и всего войска не по арианскому, а по католическому обряду. В 754 году папа признал за Пипином Коротким (предводителем франков) титул короля, а новоиспечённый король — светскую власть папы над частью Италии вокруг Рима. Так был заложен фундамент объединения под рукой каролингской монархии (королевства франков) наибольшей части христианского Запада, а затем восстановление Западной империи. Варвары честно пытались воспринять от Римской империи многое, в особенности в области культуры и политической организации. Но тщетно. Слишком много всего было попутно разрушено. Слишком много загублено человеческих жизней, сметено памятников архитектуры , да и просто хозяйственных построек, мастерских, дорог, систем орошения. Руины античных памятников служили карьерами для добычи камня. Регресс был не только количественным, но и качественным: камень, как строительный материал, сменила древесина; с прекращением ввоза соды из Средиземноморья исчезло рейнское стекольное искусство. Происходило падение нравов и право сильного становилось законом. Церковь порой пыталась бороться с этим, но в результате стала вмешиваться практически во все сферы жизни. Это привело к тому, что во всех этих сферах она стала находить собственные интересы и забота об интересах варварских государств отошла на второй план. Церковь пыталась руководить государством, а государство — управлять церковью.
Не имея флота, каролинги, конечно, не могли мечтать о завоевании Британии. Мечтам об Испании мешали арабы. Папская область тоже была не в компетенции франков — какое-то время они вынуждены были уважать созданную ими же власть. Таким образом восстановление единства западного мира происходило за счёт Италии, частично Испании и Германии вокруг Франции.
В 800 году папа римский увенчал франкского короля Карла Великого императорской короной. Это были достаточно сложные времена. Завоеватели подступали со всех сторон. Наиболее страшные прибыли морем с севера и с юга.
С севера пришли скандинавы (викинги), грабившие Руан, Нант, Лиссабон, Севилью, Гамбург, Париж, Пизу. Они осели на севере Галлии, в Нормандии, закрепились и оттуда в XI веке завоевали Англию. Они постоянно угрожали Южной Италии и Сицилии.
С юга давили мусульмане, начавшие завоеванием Сицилии в 827 году и столетие набегавшие на итальянский полуостров (в 846 году они разграбили собор Святого Петра в Риме).
С востока угрожали венгры. Начиная с 899 года они совершали набеги на венецианскую область, Ломбардию, Боварию, Швабию, Эльзас, Лотарингию, Бургундию и Лангедок. Лишь после того как в 955 году король Германии Оттон разбил их, они успокоились. Но именно венгерское нашествие и борьба с ним помогли появиться новой власти на Западе — оттоновская династия стала первой в Европе и в 962 году получила императорскую корону, упущенную каролингами. (Карл Великий, долго объединявший земли, в 806 году разделил королевство между тремя сыновьями, и положил начало традиции раздела и передела земель. В начале Х века императорский титул вообще исчез). Ещё в конце IX века наметились контуры будущих наций: Западно-Франкское королевство стало Францией, Восточно-Франкское — Германией.
Около тысячного года христианский мир стал преображаться. Бургундский хронист Рауль Глабер писал: «С наступлением третьего года, последовавшего за тысячным, почти все земли, но особенно Италия и Галлия, оказались свидетелями перестройки церковных зданий; хотя большая часть из них была хорошей постройки и в этом не нуждалась, настоящее соперничество толкало всякую христианскую общину к тому, чтобы обзавестись церковью более роскошной, чем у соседей. Мир как будто стряхивал с себя ветошь и повсюду облачался в новое белое платье церквей. В то время почти все епископальные, монастырские церкви, посвящённые разным святым, даже маленькие деревянные часовни были перестроены верующими и стали ещё краше». Это, конечно, внешние, но наиболее явные признаки подъёма. «Все были под впечатлением жестокости бедствий предшествующей эпохи и терзались страхом перед возможностью утратить в будущем блага изобилия».
X-XI века — время расширения, при всех колебаниях и возврату к язычеству, границ христианского мира. Крещены Польша, Дания, Норвегия, Швеция. Немцы двигались на восток.
Скандинавская экспансия распространилась на Исландию, Гренландию, и, возможно, Америку. Позже скандинавы захватили Англию и земли Южной Италии — там было основано норманское королевство Обеих Сицилий. Очень своеобразное средневековое государство, где при королевском дворе бок о бок жили норманцы и сицилийцы, греки и мусульмане. Тремя официальными языками королевской канцелярии были латинский, греческий и арабский. Это был центр переводов с греческого и арабского, очаг слияния различных художественных влиний (церкви в Чуфалу, Палермо и Монтреале).
Французская экспансия была не менее мощной. Её очагом была Северная Франция, колонизировавшая Южную Францию, пользуясь крестовым походом против еретиков-альбигойцев, завоевавшая (и быстро потерявшая) королевство Обеих Сицилий и принимавшая активное участие в испанской реконкисте (X-XIV вв.) — к концу XIII века арабы оказались оттеснёнными в маленькое Гранадское государство.
Это время бурного роста городов. Города наложили свою печать и на духовную и на художественную жизнь. В XI и отчасти XII вв. монастыри создавали наиболее благоприятные условия для развития культуры и искусства. Однако постепенно центр тяжести культуры смещается в сторону городов (прежде всего речь идёт об образовании и архитектуре). Новые учебные центры становятся самостоятельными. Университеты были корпорациями преподавателей и студентов, которые различались тем, что в одних, как в Болонье, делами заправляли студенты, а в других, как в Париже, преподаватели. Книга из объекта роскоши и почитания превращалась в инструмент познания.
Романское искусство — выразитель взлёта христианского мира после тысячного года — в XII веке стало преображаться. Новое — готическое — искусство появилось в городе и достигло своего пика в строительстве именно городских соборов. Иконография городских соборов отразила дух именно городской, а не монастырской культуры. Здесь деятельная и созерцательная жизнь искала равновесия, и корпорации ремесленников украшали эти церкви витражами и с иллюстрациями богословских мыслей, и с прославлениями собственных ремёсел. Сельские церкви скромно и не всегда удачно подражали городским, воспроизводя в меньших масштабах облик городского собора или какого-либо из его выразительных элементов. С другой стороны, и деревенские мотивы были слышны в городе — тема помесячных сезонных трудов оставалась традиционной в украшении любой церкви.
Вклад церкви в этот подъём христианского мира был одним из главных. Прежде всего — это был вклад средств (зачастую под видом чуда). Кроме того, это были кредиты. В общем, церковь помогала материально — богатым и духовно — бедным. Церковь приспосабливалась к новым временам и новой жизни. Формы работы её становились всё более многообразны. Утверждаются всё новые монашеские ордена, проповедующие необходимость удаления от мира для обретения утраченных истинных ценностей. Одновременно эти ордена продолжали и традицию хозяйственной деятельности, начатую бенедиктинцами. Особой популярностью среди народа пользовались отшельники. Жизнь городов породила и новый тип орденов — нищенствующие, которые проповедью и примером бедности утешали верных и возвращали в лоно церкви еретиков. С другой стороны, всё чаще монастыри обосновывались в городах, а монахи преподавали на университетских кафедрах.
Но монополия церкви в душах и умах столкнулась с опасной угрозой. Общий духовный подъём породил и волну ересей. В 1022 году в Орлеане запылали первые костры с еретиками.
Необычайно мощным и широким было движение катаров. Катары — манихейцы. Для них было два равно могущественных начала: Добро и Зло. И Господь Бог беспомощен перед лицом Князя Зла, которого считали равным ему богом. Земной мир и вся материя — это творение бога зла. Поэтому и католическая церковь принадлежит ко злу. И в отношении мира , общества и церкви возможно лишь полное отрицание. При этом катары быстро организовались в церковь со своими епископами, духовенством из "совершенных" людей и создали свой особый ритуал. Это была антицерковь с учением, представляющим из себя антикатолицизм. Исчерпав традиционные средства, римская церковь прибегла к силе и организовала против катар крестовый поход. Затем последовали репрессии нового учреждения церкви — инквизиции.
Вскоре после тысячного года во главе Запада встали как будто два персонажа — папа и император. Отношения между ними на протяжении трёх с лишним веков были весьма и весьма конфликтными. И те, и другие претерпели немало унижений друг от друга, пока в первой половине XIV века не определились чётко новые черты христианского мира, где светская и духовная власть были разделены.
XIV-XV вв — время кризиса христианского мира. Границы государств ещё колебались, но ощущение целостности христианского мира уже было стабильным. Европейский этнос не пытался выйти за свои границы — экспансии закончились. Прекратились вроде и нашествия. Но… Этот мир как будто съёжился. Прекратилась распашка новых земель, стало уменьшаться население, больше не возводили больших соборов, прокатилась волна бунтов и восстаний. В 1284 году обрушились своды собора в Бове, вознесённые на 48 метров. Готические мечты уже никогда выше не взбирались. Постройка соборов остановилась: в 1286 году в Нарбонне, в 1322 году в Кельне, в 1366 году в Сиене.
Кризис поразил и сельское хозяйство. 1315-1317 гг принесли плохие урожаи и всеобщий голод. В Брюгге умерло от голода 2 тысячи человек из 35 тысяч. С 1348 года началась великая чума. Кризис обернулся катастрофой, повлекшей за собой и экономические и духовные изменения.
Почему мы говорим об этом? Потому что любая культура может быть понята только на фоне своего времени.
В истории цивилизации, как в истории человеческой жизни, детство имеет важнейшее значение. Для средневековой цивилизации детством были V-IX вв, когда зародился строй мышления средневекового человека, выработался взгляд на многие вещи, сформировались темы и проблемы культуры. Наиболее очевидной новой чертой культуры были отношения, установившиеся между языческим наследием и христианством.
Языческая (то есть греческая прежде всего) литература с самого начала для Средневековья была проблемой. И вплоть до XIV века существовало два крайних подхода — запрет читать и использовать древних авторов и дозволение прибегать к ним. Принципиальное отношение к этой проблеме было определено ещё отцами церкви, и святой Августин заявил, что христиане должны пользоваться древней культурой точно так же, как евреи использовали в своё время добычу, захваченную у египтян. Правда на практике книжная греко-римская культура использовалась подобно использованию античных построек — в качестве каменоломен для новых зданий. Часто даже один и тот же автор заметно колебался между страхом перед языческой литературой и восхищением ею. Голоса внутренних страхов материализовались и однажды ночью святой Иероним услышал во сне как Господь воззвал к нему и сказал: «Цицеронианство это, а не христианство». Приходилось искать компромиссы. В этом люди Средневековья преуспели. Например, в Клюни монах, бравшийся в библиотеке за чтение античного автора, должен был обязательно пальцем почесать за ухом, наподобие собаки, «ибо неверного по праву можно сравнить с этим животным».
Античная мысль выживала в средние века в разодранном, искаженном и униженном христианством состоянии. Началось великое средневековое смешение всего и вся, и как неизбежное следствие — опрощение, в том числе и интеллектуальное.
После великого переселения народов облик римской цивилизации изменился не сразу. Города в той или иной мере сохраняли жизнь. Крупными центрами становились городские резиденции новых варварских королей или же епископов, как и места популярных паломничеств. Однако оскудение проявлялось во всём. Деревянное строительство сменило каменное. Тесание по камню, резьба по камню и круглая скульптура почти полностью исчезли. Свой вкус не столько к прекрасному, сколько к роскошному и блестящему варвары удовлетворяли за счёт предметов, которые можно было перевозить с собой. Наступило время триумфа малых форм. До нас дошли в основном редкие фибулы (застёжки), пряжки и рукоятки мечей. Да ещё короны вестготских королей, медный венец Агиульфа и меровингские саркофаги в Жуарре.
Наиболее крупными центрами цивилизации были монастыри, причём сельские, изолированные от города. В их мастерских сохранялись прежние ремесла и искусства, в скрипториях и библиотеках поддерживалась интеллектуальная культура, сельское хозяйство было образцовым. Раннее Средневековье — цивилизация отдельных очагов жизни и оазисов культуры среди пустошей и лесов. Большая часть Запада возвращается к примитивному состоянию, и из-под греко-латинского язычества появляются более дикие верования.
Ночь Средневековья — V-VIII вв. — заканчивается Каролингским Возрождением. Оно было лишь итогом серии мелких возрождений во французских монастырях и итальянских городах после 680 года. Не стоит его переоценивать, но не стоит о нём и забывать. Принятая Каролингским Возрождением программа обучения была лишь программой прежних церковных школ, в соответствии с которой «в каждом епископстве и в каждом монастыре учили псалмам, письму, пению, счёту, грамматике и заботились о переписке книг». Культура каролингского двора ничем не отличалась от культуры дворов варварских королей. Она обычно не шла дальше детских забав, правда, интеллектуального характера — словопрения, загадки, головоломки. Королевская академия была чем-то вроде светского увеселения, которому предавался кружок близких к государю лиц, именовавших его забавы ради то Давидом, то Гомером. Император, научившийся читать,но не писать, как дитя забавлялся сделанными для него большими буквами, которые он по ночам угадывал ощупью под подушкой. Всё это было нужно лишь небольшой кучке высших служащих. Монастырские школы закрылись для мирян, якобы ради того, чтобы уберечь монахов от соблазнов. Для группы же придворных культура, помимо развлечения, представляла скорее предмет эстетического наслаждения и способ усиления престижа, нежели образованность и средство управления. Если она и помогала управлять, то не благодаря просвещению народа, а благодаря производимому на него сильному впечатлению. Рукописи всё больше становились предметами роскоши, предназначенными для рассматривания. Вся каролингская культура — роскошь, как дорогие ткани или пряности. Тем не менее — это один из этапов становления интеллектуальной и художественной жизни запада. Переписанные тексты древних авторов позднее послужили распространению античной литературы. Оригинальные произведения каролингских писателей составили новый пласт знаний. Некоторые архитектурные сооружения стали образцами для подражаний (дворцовая часовня в Аахене). В королевских скрипториях были созданы шедевры миниатюры. Каролингское Возрождение стало первым проявлением того длительного и глубинного Возрождения, которое набирало силы на протяжении X-XIV вв.
Наследие Карла Великого после его смерти распалось. По Верденскому договору 843 г. империя была разделена на королевство Лотаря, государство Франции и королевство немецких каролингов. Во Франции междуусобные войны, набеги норманнов и венгров превратили поместье в военное государство, его владельца — в воина; ставящего укрепления, которые с Х века становятся замками. Идеалом эпохи делается сильный и ловкий боец. Феодальное общество — военное общество. Даже женщины не хуже мужчин могут защитить замок и выколотить подати с крестьян. Они столь же легко меняют мужей, как те — жён. Жизнь феодала состоит из набегов, защиты и охоты. Когда войны не хватает, то по обоюдному согласию устраивается битва ради битвы — зародыш будущего турнира. Не брезгуют и грабежами. Каждый мирок становится всё более и более самодостаточным и замкнутым.
Отличительная черта ранней феодальной знати — её бродяжнические инстинкты, страсть к приключениям, авантюризм (…удовлетворяющиеся реконкистой в Испании, крестовыми походами и разграблением Византии). Низы общества — не отстают. Весь средневековый мир, ещё не связанный собственностью, находится в движении. Епископы визитируют свои диоцезы, клирики спешат к епископу или в Рим, монахи уходят от мира, толпы паломников бредут по дорогам (исцеления, обеты, эпитимья, и прежде всего — любопытство), из школы в школу бредут школяры. Лишь в XIV веке странники становятся бродягами, окаянными людьми.
К этому времени почти исчезла сеть великолепных римских мощёных дорог. Впрочем, эти прямые дороги и не представляли для странника особого интереса. Пешие или конные, они легко делали крюк, избегая замка рыцаря-разбойника или посещая святилище. Их дороги — тропы между ярмарочными городками, местами паломничеств, перевалами, мостами. Дороги стали лишь направлениями. Средневековье было охвачено броуновским движением. Почти все люди средневековья противоречиво существовали между двумя измерениями — ограниченным горизонтом прогалины, где они жили, и отдалёнными горизонтами христианского мира, где каждый мог свободно передвигаться. Единственно подлинными искателями приключений в глазах средневековых людей были те, кто покидал границы христианского мира: миссионеры и купцы.
Христианский мир был реальностью и единством. Именно по отношению к нему средневековые христиане определяли всё остальное человечество и своё место по отношению к другим. Прежде всего — по отношению к византийцам. С 1054 года византийцы считались еретиками, но отдаление между западной и восточной церковью началось значительно раньше, что и дало возможность IV крестового похода в 1203 году. По отношению к грекам латиняне испытывали смесь зависти и презрения — реакция воинственного и бедного варвара на богатого и цивилизованного человека. На ненависть латинян греки отвечали отвращением. Закончилось это, как известно, штурмом Константинополя. «Сами сарацины более добры и сострадательны по сравнению с этими людьми, которые носят на плече знак Христа» (Никита Хониат).
По отношению к мусульманам не было даже слабых угрызений совести. Это были недочеловеки. Магомет — одно из худших страшилищ средневекового христианства. Однако до XI века христианские паломничества в Палестину проходили мирно. С XI века начались крестовые походы. Но несмотря на всю силу пропаганды, подготавливающей крестовые походы, торговля с мусульманами, равно как и интеллектуальные обмены продолжались. В Испании по мере Реконкисты (отвоевания) восточная учёность жадно впитывалась просвещёнными христианами. Отвоёванный в 1085 году Толедо стал центром притяжения и в первое время — особенно переводческим центром.
Язычники после VII века остались на севере и востоке. Немцы насаждали христианство силой оружия (славяне, поляки, мадьяры). Но зачастую это заканчивалось возрождением язычества. Христианизация для многих народов была наполнена многими дополнительными, внерелигиозными смыслами. Для византийца или мусульманина переход в западно-христианский мир означал бы упадок, переход на более низкую ступень цивилизации. Для язычников, напротив, это было продвижением вперёд. Это хорошо понимали правители, но именно борьба против христианства становилась порой для народа борьбой против правителей. Изменился сам характер христианства: первоначальное христианство было основано мелким людом, который в конце концов навязал свою веру императорам и правящим классам, т.е. путь христианства был снизу вверх. Теперь путь был — сверху вниз. В этом мире насилия первым насилием было обращение в другую веру.
В XII веке мужду мусульманами и варварами был замечен третий тип неверных — монголы. При этом те, кто был достаточно далеко от них, почему-то считали их готовыми к принятию христианства и даже зачастую принявшим его — так возник миф о пресвитере Иоанне, имевший в мечтах самые невероятные планы: уничтожение исламского мира в кольце. К монголам направлялись миссионеры, но к большому успеху это не привело.
Казалось бы, христианство XIII века было готово выйти из своих границ. Оно начало заменять идею крестового похода идеей миссии и вроде бы было готово открыть объятия всему миру. И тем не менее оно оставалось замкнутым и избирательным — могло насильно присоединять к себе одних и отторгать других. Лишь христианин был человеком. Обращение истощало рынок рабов.
Христианство — замкнутое, непроницаемое, враждебное к другим, было одновременно губкой, впитывающей в себя всё ценное, что шло извне. Впрочем, как всякий молодой и растущий организм.
Замкнутый на земле, закрытый на этом свете, христианский мир был широко раскрыт вверх, в сторону неба. Вселенная представляла собой систему концентрических сфер — такова была общая концепция — мнения расходились лишь относительно числа и природы этих сфер (3,7,55). На протяжении всего Средневековья уточняются представления и иконография Бога. Богу противостоял и спорил с ним за власть на земле дьявол. Особенно популярен стал он с XI века. Вместе со своей опорой, восставшими ангелами, он являл собой тип вероломного вассала, предателя — вполне феодальный тип. Дьявол и добрый Бог — вот пара, которая постоянно присутствовала в жизни христианина и борьба этих двух начал объясняла в глазах человека того времени всё происходящее. Человечество раздиралось этими двумя силами, не знавшими компромиссов. Добрый поступок исходил от Бога, дурной — от дьявола. В день Страшного суда праведники пойдут в рай, а грешники — в ад. Чёрное и белое, без середины — такова была действительность для средневековых людей. Человек средневековья становился яблоком раздора между Богом и Сатаной. На земле тогда существовало двойное, точнее, тройное население — люди, ангелы и демоны. Небесный мир был столь же реален, как и земной — оба они составляли единое целое.
Этому смешению пространства, пространственной непрерывности, соответствовала и непрерывность времени. Время принадлежит Богу, оно непрерывно и линейно. Античные мыслители прельщались мыслью о круговороте и цикличности времени. Это представление оставило свой след и в средневековом человеке: его рудимент в искусстве — колесо Фортуны. Миф прост: тот, кто сегодня возвышен, завтра будет унижен, а того, кто нынче пребывает внизу, поворот Фортуны скоро вознесёт на самый верх. Варианты повторяли то, что можно прочесть на итальянской гравюре XIV века: «Я не царствую, я буду царствовать, я царствую, я царствовал». Идея колеса фортуны лежала в основании готической розы — оно изображено в непосредственном виде на розах соборов в Амьене, Бове, Базеле, а в стилизованной форме его в XIII веке можно было видеть повсюду. В нём — символ того мира, в котором царила неуверенность и где её воплощение, Колесо Фортуны, служило уроком покорности судьбе.
Однако время для средневековых учёных было не линейно, оно было историей, оно имело начало и конец — Сотворение мира и Страшный Суд — и направление — по господствовавшим тогда представлениям, история шла по нисходящей линии, к упадку. Средневековые мышление и чувства были проникнуты глубочайшим пессимизмом — мир стоял на пороге гибели, на пороге смерти.
Не сознавая ясно того, сколь одержимы были люди жаждой спасения и страхом перед адом, совершенно невозможно их понять; и совершенной загадкой останется поразительная нехватка у них жажды жизни, энергии и стремления к богатству — это вызывало необычайную мобильность денежных состояний. Даже наиболее жадные до земных благ на пороге смерти могли отказаться от всего. Люди мечтали обрести небесное блаженство на земле, но при этом идеал оказывался не впереди, а где-то сзади, в глубине веков. Всё это мало способствовало обновлению мира. Идти вперёд не имело никакого смысла — это была дорога к концу. Люди средневековья словно двигались вперёд с обращёнными назад головами.
Эпоха отличалась чрезвычайно малой технической оснащённостью. Открытия не просто отсутствовали, они были как будто не нужны. Многие ремёсла пришли в упадок. Что было необходимым — то и достаточным.
Лишь один представитель техники достиг, может быть, наивысшей ступени — архитектор. Архитектура была главной промышленной отраслью в средневековье. По правде говоря, лишь в век готики искусство строить превратилось в науку, а сам архитектор стал учёным, да и то не во всём христианском мире. Он добился того, чтобы его величали «мэтром», и пытался даже добиться звания «магистр каменного строения», как другие носили звание магистра искусств или докторов права. Производя расчёты по правилам, он противопоставлял себя архитектору-ремесленнику, применявшему традиционные рецепты, то есть каменщику. Сосуществование, а иногда и противостоние двух типов строителей длилось до конца Средневековья, и на переходе от XIV к XV веку на строительной площадке миланского собора произошёл знаменитый спор между французским архитектором, для которого «нет искусства без науки» и ломбардскими каменщиками, для которых «нет науки без искусства».
Хотя мастера того времени и доказали сноровку, смелость и художественный гений, но в целом творения средневековья были скверного качества. В средние века постонно приходилось что-то ремонтировать, заменять, переделывать. Надо было без конца отливать заново колокола. Часто рушились здания, прежде всего церкви. Обвал в 1284 году хоров кафедрального собора в Бове вдвойне символичен: он знаменует собой прекращение подъёма готики и одновременно демонстрирует судьбу многих готических построек. Экспертизы при ремонте церквей, особенно кафедральных соборов, с конца XIII века стали для архитекторов главным источником существования, и большинство шедевров архитектуры стоит и поныне благодаря бесконечным ремонтам и реставрациям.
Результатом плохого технического оснащения было то, что средневековый запад почти всегда находился на крайнем пределе. Он без конца подвергался угрозе лишиться средств к существованию. Мир жил в состоянии крайне неустойчивого равновесия.
Средневековый Запад — это прежде всего мир голода. Его терзал страх голода и слишком часто — сам голод. В крестьянском фольклоре особенным соблазном обладали мифы об обильной еде — мечта о стране Кокань гуляла по всему Западу. Воображение средневекового человека неотступно преследовали библейские чудеса, связанные с едой, начиная с манны небесной в пустыне и кончая насыщением тысяч людей несколькими хлебами. Подобные эпизоды присутствуют в житии едва ли не каждого святого. Объектом всех этих чудес чаще всего является хлеб — не только в память о чудесах Христа, но и потому, что он был основной пищей масс. Во II половине XIII века появляется жанр Fresslieder — песен о еде (точнее, о жратве). Навязчивая мысль о голоде встречается по контрасту и у богатых — «глотка» была одним из типичных их грехов. В крестьянском фольклоре, в героических песнях фигурируют гиганты с неумеренным аппетитом — братья сказочных людоедов и предки Пантагрюэля. С навязчивой мыслью о еде мы встречаемся даже в вымышленных королевских генеалогиях. Многие средневековые династии имели своим предком легендарного короля-крестьянина, добытчика еды. Пшемысл у славян, Пяст в Польше, мифический король бриттов. Даже о Карле Великом в одной поэме IX века говорится:

Вот великий император,
Добрый сеятель и жнец
И мудрый земледелец.

Голод был непредсказуем (капризы природы) и неукротим — отсутствие механизмов социальной защиты заставляло события развиваться по одному и тому же плану: несчастья — голод — рост цен — эпидемия — мор.
Даже оставляя в стороне периоды чрезвычайных бедствий, средневековый мир был обречён в целом на множество болезней, которые объединяли физические несчастья с экономическими трудностями, а также с расстройствами психики и поведения. Плохое питание, жалкое состояние медицины вело к малой продолжительности жизни, высокой детской смертности, появлению помешанных и идиотов. Физическая хрупкость, психологическая неустойчивость были пригодны для того, чтобы внезапно расцветали коллективные психозы, произрастали телесные и душевные болезни, религиозные сумасбродства. Средневековье было по преимуществу временем великих страхов и великих покаяний — коллективных, публичных и физических. С 1150 года вереницы людей, нёсших камни для постройки кафедральных соборов, периодически останавливались для публичной исповеди и взаимного бичевания. Новый кризис в 1260 году — и сначала в Италии, а затем во всём христианском мире неожиданно появляются толпы флагеллантов (бичующихся). Наконец, в 1348 году великая эпидемия чумы, "чёрная смерть", стимулирует галлюцинирующие процессии. Даже на уровне повседневной жизни полуголодные люди были предрасположены ко всем блужданиям разума: снам, галлюцинациям, видениям. Им могли являться Дьявол, ангелы, святые, Пречистая Дева и сам Бог.
Материальной нестабильностью в большой мере объясняется присущее средневековому человеку чувство неуверенности. Чувство безопасности отсутствовало. Люди обретали его лишь в религии, где безопасность достигалась благодаря чуду. Она была в первую очередь связана с потусторонним миром, где рай сулил избранным жизнь, наконец, свободную от страхов, внезапных бед и смерти. Но кто мог быть уверен, что спасётся? Боязнь ада усугубляла чувство земной неуверенности. Средневековый человек боялся своего будущего, он боялся смотреть вперёд. Куда же он смотрел? Назад, в золотой век. Вверх, в небо.
Глядя в небо, человек видел там прообразы всех земных вещей. А земные вещи и действия становились лишь знаками, символами того, что существовало в ином — нематериальном и истинном мире. Символизм пронизывал средневековую культуру на всех уровнях — отсюда и вера в чудеса и знамения, и магическая сопричастность вещи и её обладателя, и понимание человечества как общности живых и мёртвых, и демонстративная расточительность в мире, где неурожаи и голод были реальной угрозой; отсюда и изображение разновременных сцен в иконографии и сочетание в одном изображении земного и небесного. Отсюда же и переход материального в нематериальное и обратные случаи — молитва, например, поднимает молящегося над землёй, а камни, подаренные на ремонт церкви, оказываются на весах архангела, взвешивающего душу после смерти, и перевешивают грехи...
Средневековая символика нашла исключительно богатое поле для применения в христианской литургии, а ещё раньше в самом строении христианской архитектуры. И круглая, и крестообразная форма храмов являлись образами совершенства. Легко понять, что круглая церковь несла в себе идею завершённости и совершенства круга. А крестообразный план здания — это не только изображение распятия Христа, но и форма, базирующаяся на квадрате — она обозначает четыре направления, символизирующих вселенную. И в том, и в другом случае церковь олицетворяла микрокосм. Особое место среди важнейших форм средневековой символики занимала символика чисел — структурируя мысль, она стала одним из главных принципов в архитектуре. Красоту выводили из пропорциональности, из гармонии, отсюда и превосходство музыки, основанной на науке чисел. «Знать музыку, — говорил Фома Йоркский, — это значит прежде всего знать порядок всех вещей». Средневековые богословы считали, что архитектор — это композитор. Число — это мера всех вещей. Число смыкается с реальностью, и искусство, поскольку оно является подражанием природе и творению, должно руководствоваться счётом. Согласно Кеннету Джону Конанту, вдохновителю построения церкви в Клюни (III), начатой в 1088 году, строитель-монах Гунзо был признанным музыкантом. (Миниатюра изображает его видящим во сне святых Павла и Этьена, которые намечают ему верёвками план будущей церкви). Символическим числом, которое вбирало бы в себя, согласно Конанту , всю числовую символику, использованную при постройке, считалось в Клюни 153 — это количество рыб в чудесном лове рыбы.

[Символика растений и животных — Ле Гофф с.309-310]

Хорошо известно пристрастие Средневековья к сверкающим ярким цветам. «Варварский вкус», с нашей точки зрения — камни в переплётах, блеск золота и серебра, многоцветные статуи и живопись на стенах церквей, магия витражей. Средневековье, почти лишённое цвета, которым мы любуемся сегодня, — это продукт разрушительного действия времени и анахронических вкусов реставраторов. Но за цветовой фантасмагорией стоял страх перед мраком, жажда света, который есть спасение. Даже святой — это существо из света.
Вся духовная жизнь человека средневековья концентрировалась вокруг противостояния добра и зла, добродетелей и пороков, души и тела. Не поддаваться соблазнам суетного мира — таково было общее стремление средневекового общества. Средневековую литературу и искусство наполняли поиски некой тайны за пределами обманчивого реального мира. Суть интеллектуальных и эстетических исканий составляло прежде всего раскрытие потаённой истины. Это было главное занятие средневековых людей. Отсюда — популярность всего того, что способно помочь проникнуть в царство грёз: зелья и возбуждающие средства, пост и аскетизм — всё это вело к галлюцинациям.
Магическая ментальность в XIII веке начала сменяться иной.
Школы открывать начал ещё в IX в. Карл Великий. Процесс ускорился, и уже в XI веке создались новые школы и новые духовные центры. Школы начали перерождаться в университеты. Уже в ХП веке на берегах Сены, «в счастливом городе, где учащиеся своим количеством превосходят местных жителей», соперничали кафедральная школа, школа аббатств св. Женевьевы и св. Виктора и многие профессора, преподавашие на свой страх и риск. В ХП веке они слились в одну ассоциацию — университет парижских магистров и учеников, где появляется деление по факультетам: богословскому, юридическому, медицинскому и «артистическому» (гуманитарному). В половине XIII в. возникает Оксфордский университет, в конце XIV — окончательно оформляются Кембриджский и Пражский. Бродячие клирики и школяри, «ваганты», стали носителями культуры, также как жонглеры и трубадуры.
С начала XII века быстро растёт научно-популярная литература на французском и немецком языках. Переводятся богословские и моральные труды, хроники, исторические романы, проповеди и Священное Писание. Создаются рыцарские романы. В XIV множатся переводы из Аристотеля, Цицерона, Сенеки, Тита Ливия, Саллюстия, Светония. Новая поэзия трубадуров и миннезингеров похожа на науку. От двора каролингов через аббатства и школы, через университеты к многочисленным феодальным дворам и рыцарскому обществу ведёт путь культуры.
Изменяется судопроизводство — возрастает роль письменных доказательств. Теология — «высшее знание» — трансформируется в науку, пользующуюся своим логическим аппаратом, допускающую сомнения и осознающую свою интеллектуальную ответственность.
Процессы ломки происходят в сознании человека. Прежде человек ждал оценки своих прегрешений и заслуг извне. Наказание (эпитимья) было чем-то вроде штрафа — человек в результате считал себя примиренным с церковью и с самим собой. Теперь от него требовалось раскаяние — именно оно давало отпущение грехов. Это уже был личный поступок, идущий изнутри. Изменились и святые. От них всё чаще стали требовать бедности и милосердия, а не чудес и аскетизма. Не требовалась уже от святых и физическая красота.
Романское искусство XII века преисполнено пессимизма и оно довольствуется изображениямм животных. В XIII веке готика обращается уже к цветам и людям. Готика ещё фантастична. Но её фантастичность скорее причудлива, нежели отпугивающа. И главное — она стала нравоучительной. Украшения храмов стали учить. Жизнь деятельная и жизнь созерцательная, добродетели и пороки, все с человеческими лицами, располагались в определённом порядке на порталах соборов, украшая их и обеспечивая проповедникам иллюстрации к их нравоучениям. Задача служить назиданием всегда возлагалась церковью на искусство. Средневековый популяризатор христианского учения, Гонорий Августодунский, пишет: «Живопись имеет три задачи». Первая — обучение основам катехизиса, ибо она «литература для мирян». Ну а вторая и третья — эстетическая и историческая. Уже в 1025 году Аррский собор утверждал: «Неграмотные созарцают в живописи то, что они не могут прочесть».
Однако прежде первым стремлением было — произвести впечатление и даже напугать. Теперь же — научить. Писание превращается в собрание занимательных историй, на которых строится религиозное воспитание. Расцветает жанр экземпла (example) — нравоучительных и простых примеров, иллюстрирующих жизнь по Христу. Естественно, оборотной стороной медали становится опошление вкусов и веры, занудное морализаторство, вызывающее раздражение.
Возможно, самое важное из всех изменений, которое являет нам в XIII веке искусство — это новый взгляд на мир, новая система ценностей. Теперь взгляд человека задерживается на видимом, земном мире, который уже не только символ высшей реальности. Теперь земной мир обретает ценность сам по себе, становится объектом восхищения. В готическом искусстве цветы стали настоящими цветами, человеческие черты стали чертами индивидуальными, пропорции стали определяться естественными соотношениями (хотя и идеализированными), а не символическими значениями. В определенном смысле это было и обеднением веры, но одновременно это было и освобождением.
Впрочем, художник всегда оставался художником. И в романском искусстве мы видим много проявлений творчества простых мастеров. Церковники задавали тему, после чего исполнители имели определённую свободу в её трактовке. Большинство произведений Средневековья (самые прекрасные, конечно) волнуют нас своими формами, а не вкладываемым в них содержанием. Мы смотрим на прелестных русалок и нам дела нет, что они были воплощением зла. В готическую эпоху эмоциональность медленно и постепенно выбирается из леса симоволов, куда её завело Раннее Средневековье. Человек начинает созерцать мир, как Бог после шести дней творенья, и находит его прекрасным. Готическое искусство — это доверие.
Но чем больше человек смотрел не на небо, а на землю, тем сложнее становилась жизнь. Время Позднего Средневековья — это время уже совсем других людей.