Средневековая
народная культура

 

Редакция автора от 30.XII.1999

Как известно, история должна учить взаимопониманию между людьми разных эпох. А вовсе не воспитывать чувство превосходства. Мы сможем понять что-то, если не будем пытаться судить... Но вопрос: кого мы пытаемся понять? Обычно круг интересов ограничивается великими поэтами, художниками и мыслителями. Все они были детьми своего времени, своей ментальной среды. Но почвой, взрастившей гигантов, были те, кого А.Я.Гуревич назвал «безмолвствующим большинством». О них мы сегодня и поговорим.
Сразу же возникает проблема с историей и периодизацией. Если сосредоточиться на коренных проявлениях мироощущения рядового человека, то средневековье оказывается гораздо более длительной эпохой, чем принято думать. Ментальные структуры изменяются медленно и не кардинально. Рациональное и иррациональное — не последовательные этапы человеческой мысли, а сосуществующие и переплетающиеся слои в сознании человека во все времена. Вера французов и англичан в чудодейственную способность их монархов прикосновением исцелять золотушных, зафиксированная начиная с XII или XIII в., продолжала существовать вплоть до начала XIX века. Известное с середины XIII века поклонение крестьян святому Генифору, целителю детских болезней, который оказался... борзым псом, продолжалось в районе Лиона вплоть до XIX века. Вероятно, что какие-то черты народных верований и представлений о мире сохранялись в толще народа столетия после того, как «официально» средневековье завершилось.
Можно, конечно, противопоставлять учёную и народную культуру. Но скорее всё-таки культура образованных и культура необразованных, элитарная и народная, учёная и фольклорная — это просто разные уровни и пласты средневековой культуры. В чистом виде они не существовали. В сознаниии любого человека эпохи, даже самого необразованного и тёмного, так или иначе имелись какие-то элементы христианского, церковного мировоззрения. С другой стороны, в сознании даже наиболее образованных людей не мог не таиться пласт народных верований и мифологических образов. Учёный и крестьянин дышали одним воздухом. Жили в одном мире. И для понимания этого «низкого» компонента культуры и ментальности, мы выделим пласт народной культуры — это тема нашей сегодняшней беседы.
Письменные источники о крестьянах почти не упоминают. В литературе (это преимущественно жития святых и позже — героический эпос) крестьянин как бы вынесен за скобки: в лучшем случае ему доставались вторые роли «язычника», «грешника», «невежественного».
Даже в литературе Х-XI вв. крестьянин либо по-прежнему отсутствует, либо упоминание о нём — лишь повод для сожаления и презрения; это и понятно: ведь авторы произведений — клирики или рыцари. Во французской поэзии и поэзии вагантов оценка простого человека резко уничижительная (нелюди). В «грамматическом упражнении» вагант склонят слово «мужик» таким образом: «... этот мужик, этого мужлана, этому мерзавцу, эту сволочь...»
Несколько мягче отношение в Германии, где довольно долго сохранялась патриархальная традиция отношений между простонародьем и благородными. Здесь даже существовал жанр шванков — шуточных народных рассказов с умным простолюдином.
Церковь, разумеется, не разделяла открытой враждебности к крестьянам, несовместимой с проповедью смирения, любви к ближнему и равенству всех перед богом. Обращаясь к сильным мира сего, она взывала к милосердию по отношению к угнетённым и обездоленным. Правда, осуждение богатства, столь решительное в произведениях отцов церкви III-V вв., было несколько приглушено в литературе того времени, когда сама церковь стала крупнейшей собственницей. Прославление бедности проходит во времена Раннего Средневековья через все памятники литературы.
В бедняках видели божьих избранников — «избранничество» должно было служить им моральной компенсацией за реальные беды. При этом бедность была не социальной проблемой, а входила в Богом установленный порядок. Бедняки — своего рода спасители богатых, которые должны оказывать по отношению к ним милосердие. Земная иерархия — порождение и отражение иерархии небесной и церковь стояла за сохранение сложившегося порядка. Она учила, что каждый член общества должен жить сообразно своему положению и не пытаться изменить его. В конце IX века в свой перевод трактата Боэция «об утешении философией» с латыни на древнеанглийский король Альфред включил текст, отсутствующий в оригинале. Рисуя облик идеального государя, он указывает на необходимость трёхчленного деления общества: «те, кто молится», «те, кто воюет» и «те, кто работает». Эта формула была чрезвычайно распространена в средние века. При этом понятия «селянин» (rustikus) и «язычник» (paganus) в памятниках литературы раннего средневековья означают одно и то же.
Христианизация не проходила столь гладко и быстро как это изображается в житиях святых. Двоеверие сохранялось очень долго. Церковь уничтожала капища и идолов, запрещая поклоняться божкам, совершать жертвоприношения и устраивать языческие празднества и ритуалы. Преследовались погребальные обряды, сопровождавшиеся сожжением трупа и ритуальными пирами. Все культы сил природы, народные обряды, гадания, заклинания и прорицания будущего считались богопротивными. Это было время, когда преследовались те, кто верил в ведьм, а не те, кто не верил в них, как будет на исходе Средневековья.
При этом церкви приходилось соблюдать осторожность и осмотрительность — и не перегибать: порой старому обряду дозволено было сохраниться под новым именем (крестный ход взамен языческого обхода полей, чтобы гарантировать урожай). Или старые капища не уничтожались, а лишь разрушались идолы на них — опрыскав старые святилища святой водой и поместив в них христианские алтари и мощи святых, их использовали в новых целях. Также и языческие жертвоприношения заменялись религиозными пиршествами в дни святых. «Коль скоро для них будут оставлены некоторые внешние утехи, тем легче будет ощутить внутренние радости» (папа Григорий I). Но чаще всё же применялась сила. Карл Великий: «Пусть всех людей принуждают к изучению Кредо и господней молитвы или «Символа веры». И если кто не знает их, пусть его бьют, либо пусть он воздерживается от всяческого питья, кроме воды, до тех пор пока не сумеет их полностью повторить, а если не повинуется, привести его в наше присутствие. Женщин принуждать поркою или постом».
Реликты язычества сохранялись не только среди крестьян. Король англов Редвальд в одной и той же церкви держал алтарь для христианской службы и, поменьше, для жертвоприношений демонам.
С особой подозрительностью смотрели церковь и государство на ритуальные пиршества и сборища населения, во время которых пили, пели и плясали. Неизбежно принимавшие в них участие йокуляторы (скоморохи) осуждались — «игры скоморохов и словно бы отравленные ядом песни, кои суть дьявольский соблазн и наваждение» (Рабан Мавр).
За язычеством была не только сила инерции, но устойчивая система представлений и навыков мышления, определённый взгляд на мир. Да, Христос стал верховным Богом, но старые боги не умерли, сохранив свою власть над определёнными силами. Прежние боги становились бесами или сохраняли свои отдельные черты в облике святых, выполняя при этом свои прежние функции.
Средневековое общество — это прежде всего аграрное общество, общество всё время находившееся в контакте с природой и регулировавшее свои отношения с ней. Язычество и развивалось из очеловечения, одухотворения природы. Но была и другая сторона этих отношений: ощущение себя частью этой природы, могущей влиять на целое — это уже основа магии. Магия — не система взглядов, а сумма практических действий. Для того, чтобы не нарушался космический порядок, для того, например, чтобы наступило новолуние, необходимо совершать определённые магические обряды и заклинания, которые помогут луне «восстановить ее сияние». Для вызывания дождя во время засухи следовало «выманить» дождь с помощью детей из речки. Поле не даст обильного урожая без жертвоприношения. Магия тогда составляла часть мирового круговорота, объединяющего естественное и сверхестественное в одно нерасторжимое целое. Ритуал вызывал ответ природы. Нарушать данный порядок было не просто опасно, а невозможно — иначе так и солнце могло однажды не взойти.
Правящая миром сила, по представлениям человека Раннего Средневековья, это судьба, а её конкретным воплощением была могущественная Хольда или Хульда (нем. Frau Holle), Фрийя, три сестры парки и т.д. Магические обряды — попытки избежать божьего суда. Ты делал в жизни всё правильно по отношению к этому миру — тебе это зачтётся.
Судя по всему понятие божественного провидения было чуждо сознанию людей аграрного общества, воспринимавших мир конкретно. Согласно христианскому учению — природа лишь служанка Творца. В воззрениях простого человека того времени природа играет совсем другую роль: именно ей и её силам поклоняются, на них воздействуют и от них ждут помощи. Христианство говорит: «Не сотвори себе кумира...», а простые люди навязывают церкви культ святых, которого не знали первые века христианства и в котором во многом отражается сила магических представлений.
Когда в конце VI в. занемог св. Мартин, епископ Турский, в местечке, где он умирал, собрались жители Пуатье и Тура, дабы присутствовать при его блаженной кончине. Сразу же после смерти святого между ними вспыхнул «великий спор». Жители Пуатье говорили турэнцам: «Наш этот монах, у нас он сделался аббатом, требуем отдать его нам. Довольно вам того, что пока он был в сем мире епископом, вы слушали его речи, делили с ним его трапезы, вас он укреплял благословлениями, а прежде всего вас преисполняли радостью творимые им чудеса. Удовлетворитесь же всем этим, а нам пусть достанется его бездыханное тело». На что турэнцы возражали: «Вот вы говорите, что с нас достаточно его чудесных деяний, но будет вам ведомо, что он совершил их больше у вас, нежели здесь. Ибо, оставляя многое в стороне, нужно помнить, что вам он воскресил двух умерших, нам же лишь одного; ведь, как он сам не раз говорил, чудотворная сила была у него большей до того, как она стал епископом, чем после посвящения в епископский сан. Значит, нужно, чтобы и то, что он не успел сделать для нас, пока был жив, совершил бы он опочивший. Бог его у вас взял и дал нам...»
Так они торговались до ночи. Церковь, где лежало тело святого, заперли, и обе стороны выставили стражу. Жители Пуатье могли бы поутру силой забрать тело, но «всемогущий Господь не допустил, чтобы Тур лишился патрона». Когда в полночь отряд пуатевинцев сморил сон, турэнцы взяли бренные останки святого, выбросили их в окно и, поместив на корабль, отплыли в Тур. Жителей Пуатье разбудили гимны и псалмы, громко распеваемые удаляющимися соперниками, и в сильном смущении возвратились они домой, «не обретя сокровища, которое сторожили».
Об этом пишет епископ Григорий Турский, который сам разделяет такое «потребительское» понимание святого, как чудотворца, деяниям которого ведётся строгий счет, притом «недостающие» чудеса взыскиваются даже после смерти. В сочинениях этого автора сохранился и другой подобный рассказ. Тяжба из-за останков св. Лупициана в этот раз разгорелась между жителями местности, где он умер и некой матроной из другого округа, явившейся за его телом. Дама напоминала, что многократно снабжала святого пшеницей и ячменем, противники ей возражали: «Сей муж — нашего рода, из нашей реки черпал воду и наша земля предала его небесам». Местные жители погребли святого, но матрона выкопала его тело и на носилках велела перенести в свои владения. Её противники признали в её действиях волю всевышнего и попросили принять участие в новом погребении. И в обеих местностях Лупициан впоследствии совершил много чудес.
Один из основополагающих принципов того времени — дар должен быть вознаграждён — распространялся и на святых. Дарения охотно приносили в те церкви и монастыри, святые которых охотно творили чудеса; не было чудес — не было и даров. Другое основание для притязаний на чудотворные останки — общение при жизни. Паства и святой образуют единое сообщество, в пределах которого циркулируют определённые блага: молитвы, чудеса, дары. Для того, чтобы навсегда обеспечить себя услугами святого, приобретали его мощи, и в средневековой Европе это был ходовой товар. Наряду с торговлей не брезговали и грабежом (Константинополь), при этом верили, что похищение мощей могло происходить только с согласия самого святого.
Крайний случай — это умерщвление святого: когда жители Умбрии узнали, что святой Ромуальд собирается покинуть эту местность, они не нашли ничего лучше, чем подослать к нему наёмных убийц: «коль не могли они сохранить его живым, то получат его бездыханное тело в качестве покровителя их земли». (Как не вспомнить тут языческую легенду о скандинавском конунге, носителе необычайной удачи, тело которого после смерти было расчленено и закопано в разных частях страны).
Отношения между святыми и паствой мыслились в привычных для людей того времени категориях взаимной верности и помощи. При этом действия святых часто локальны — они могущественны только на «своей территории». Отсюда — культ местных святых.
Дары святому сопровождались требованиями, святого не стеснялись беспокоить по любому поводу (помощь в работе, возвращение коня и т.п.). Если святой «не повиновался», его принуждали — в X-XI вв. появился особый ритуал «унижения святых». Монахи собирались в церкви, выносили из алтаря мощи святых и ставили их на пол; тут же клали распятие; гробницу посыпали терниями. Монахи простирались ниц во время службы «вполголоса», сопровождавшейся ритуальными проклятиями. Но если унижение монахами святого носило символический характер, то миряне могли позволить себе гораздо больше. Они могли и побить алтарь, где хранились мощи святого, сопровожая свои действия призывами к восстановлению справедливости.
Святые, со своей стороны, тоже были весьма требовательными и обидчивыми, даже мстительными. За забывчивость и непочтительность они могли и наказать собственными руками. Если захоронение их было неизвестным, они давали о себе знать (например, явившись во сне) и деятельно помогали переносу собственных мощей в храм. Рыцарю, чью сломанную руку исцелил апостол Яков и который забыл посетить его гробницу, этот апостол в наказание сломал другую руку. Люди, забывавшие дни святых или не посещавшие церковь, часто были этими святыми биты, а то и покалечены. Святые не переносили неприятных соседей — гроб недостойного выбрасывался из церкви неведомой силой. Святые знали свои права и стояли на страже их. Сами жития святых ближе к фольклору, нежели к литературе, а святые ближе к магическим героям, нежели к христианским праведникам.
В христианском чуде сохраняются традиции народного волшебства, то же самое понятие причинности и роли сверхестественного. Существовали и святые-самозванцы, против которых боролась церковь и которые почитались простым народом: в них воплощалось единство языческих и христианских мотивов. Такие «миссии» появлялись обычно во время обострения социальных бедствий во главе бушующей толпы, они вряд ли были хладнокровными обманщиками, скорее они верили в свою миссию и связь с Богом.
В более поздний период средневековья усилилась тенденция к «специализации» святых и стремление заручиться помощью возможно большего числа небесных защитников, собрав их всех у алтаря в одной церкви в одном городе. Кёльн с его культом 11000 дев, 6666 солдат Фиванского легиона и 10000 рыцарей имел итого 27666 ходатаев перед Богом.
Средневековье чаще всего представляют себе как эпоху тотального засилья церкви и христианской идеологии. Но вопрос о самой религиозности в это время не так прост. Она существовала на разных уровнях. Когда религия спустилась к массам, она неизбежно должна была опроститься, чтобы этим самым массам стать понятной. Церкви приходилось иметь дело с паствой, обладавшей собственными взглядами на мир, традициями и верованиями.
Церковная форма организации жизни людей — приход. Приходская церковь — не только центр религиозной деятельности, это и центр гражданской жизни — здесь совершались сделки, проходили пиры, здесь хранилось зерно, церковь выступала и местом для торговли и ареной для игр и борьбы. Священник, содержащий таверну, варил пиво в помещении церкви. Даже праздники, зачастую не лишённые языческого привкуса, справляли в церковных дворах. Жизнь члена прихода протекала в границах замкнутого мира — здесь он рождался, здесь оставался и после смерти. Жизнь его принадлежала приходу.
Грех каждого был общим делом всех прихожан и они следили друг за другом. Это была не только физическая, но и психологическая общность. Существует исторический анекдот о человеке, не плачущем на проповеди, в то время, как все остальные рыдают — «я не из этого прихода».
При этом, если судить по пенетенциалиям — «покаянным книгам» — «народное христианство» было очень специфическим единством, в котором христианство и язычество существовали как два мощных потока одновременно. Дело было не в делении мира на физическое и метафизическое (существование которого средневековым человеком под сомнение не ставилось), а в том, что метафизическое бывало христианского рода и магического.
Чёрная магия изображается в покаянных книгах с исключительной наглядностью. Тут и шабаш ведьм, и ночные полёты женщин, спутавшихся с нечистой силой, и всевозможное колдовство. В качестве прислужницы чёрта ведьма была в конце концов обозначена церковью и это имело печальные последствия. Пока же до этого было далеко и церковь осуждала не шабаши, а «ложную фантазию» женщин, сбитых с толку нечистой силой.
Представления о потустороннем — неотъемлемый компонент «образа мира», который лежит в основе культуры той или иной эпохи. Эти представления могут разрастаться в необычайно богатую картину — и могут быть «нулевыми», когда небо пустеет и по ту сторону жизни находится лишь небытие. И то, и другое показательно. В любом случае оба мира — жизни и смерти — присутствуют в сознании культуры и определяют её существенные черты. Христианство относит в потустороннее царство награду и кару за прожитую жизнь; там обретаются силы, от которых зависит судьба умершего. Загробный мир, согласно этому мировоззрению, подлинный мир; земной же мир — бедное его подобие, временное местопребывание души на пути в её истинную отчизну. Страхи и надежды, порождённые ожиданием перехода в мир иной, неотступно преследовали средневекового человека, и он не мог не составить себе каких-то представлений о том, другом мире. На протяжении всего средневековья в искусстве и литературе вновь и вновь возникали картины потустороннего бытия. Они отражались в церковной иконографии, книжной миниатюре, гравюре, скульптуре...
При входе в храм верующий созерцал сцену Конца Света, воскресения из мертвых и Страшного Суда. И совершенно очевидно, что эти картины — притягательные и ужасные, вселяющие трепет и благоговение и страх кары — производили сильное впечатление. Сцены и образы западного портала храма вдожновлялись Апокалипсисом и Евангелием от Матфея (прорицание Христа о «конце времён»). Картины конца света развертывались на стенах соборов. Сначала — в соответствии с «Откровением Иоанна» — апокалиптические всадники, предвестники близящегося Суда. Далее — восседающий на престоле в облике Судии Христос в окружении ангелов, которые возвещают грядущий суд. По правую и левую руку Христа стоят Дева Мария и Иоанн Креститель — заступники перед Богом за грешный род человеческий. Часто они коленопреклонённы. По зову ангельских труб разверзаются могилы и из них выходят умершие. Это сцена ожившего кладбища располагается под ногами Христа. Среди воскресших, обычно нагих, фигуры, увенчанные коронами и тиарами. Это — наглядное доказательство равенства всех, от простолюдина до папы и императора, перед божьим судом. Согласно учению средневековых богословов, все воскресают в 30-летнем возрасте — в том возрасте, в котором Христос победил смерть, воскреснув после распятия. Поэтому отсутствуют изображения детей и стариков — все люди, покидающие свои гробы, молоды и красивы, независимо от того, в каком возрасте они умерли.
Следующий ярус — сцена Страшного Суда. В центре — архангел Михаил с весами в руках. Рядом стоит жалкая, трепещущая в ожидании приговора душа. На одной чаше весов — добрые дела, на другой — грехи; и дьявол, выступающий в роли обвинителя, тщетно пытается обмануть высшую справедливость, незаметно надавливая на чашу с грехами. Порой грехи и добрые дела имеют телесное воплощение (В Шартрском соборе они изображены в виде небольших существ, сидящих на весах). В других случаях (Бурж, Амьен) на весах добрых дел изображён Агнец Божий, наглядно иллюстрируя тезис о том, что спасение души зависит не от заслуг человека, а от божьей милости.
По обе стороны от архангела Михаила изображены две удаляющиеся от него группы. По правую руку архангела — избранники божии, которые радуясь своему оправданию, направляются к дверям рая. Апостол Пётр, с ключами на поясе, расположился на своем посту у райских врат, он символизирует церковь, которая одна только отворяет путь ко спасению. Самый рай не изобразим ни словами, ни зримою формой. Тем не менее слова о том, что блаженные приходят в «лоно Авраамово», получают своё пластическое воплощение: восседающему на престоле Аврааму ангелы преподносят миниатюрных человечков — души избранников и они покоятся у него на коленях. Такое буквальное и зримое воплощение библейской метафоры появляется из потребности представить себе абстракции и символы понятными. Средневековый человек был конкретным человеком. По левую руку архангела — группа осуждённых грешников. Опутанные общей цепью, они увлекаемы демонами в ад. По контрасту с прояснёнными и сияющими лицами блаженных, лица и тела проклятых исполнены отчаяния и уныния. Эта группа беспокойно хаотична. Кривляющиеся и хохочущие демоны подталкивают осуждённых, хватают их и низвергают в ад. Ад изображается либо в виде чудовищной пасти Левиафана, либо в виде котла на огне. Грешники не различаются по грехам и карам, лишь на шее осуждённых за грех жадности висит кошелёк. Среди грешников видны прелаты и монахи — в Реймском соборе они видны в полном облачении, в коронах и митрах.
Изображение адских пыток прямо противоречило толкованиям богословов — те считали, что адские муки следует толковать фигурально, они имеют символический смысл; это, скорее всего, душевные угрызения, сокрушения совести. Так что изображения на церквах — это в основном — фантазия художников, скульпторов и резчиков, черпавших свои образы из проповедей, житий, фольклора и рассказов о загробных видениях. Это наглядное художественное воплощение страхов перед загробным воздаянием.
Схема эта, естественно, не отражает всего многообразия, существующего в средневековом искусстве. Тимпан Отенского собора, например, отличается исключительным динамизмом и экспрессией выражения. Его автор (вопреки традиции его имя известно — Гислеберт) добивается сильнейшего эффекта, максимально удлинив и изломав человеческие фигуры. Перед зрителями — поистине ураган жестов, кажется, что слышны стоны и вопли осуждённых, улюлюканье и смех чертей. Здесь нигде нет покоя — только в колоссальной фигуре самого Христа, абсолютно симметричной — от его слегка разведённых рук исходит та энергия, которая наполняет всю композицию. Особенностью отеновского рельефа является также и то, что воскресшие покидают свои гробы с выражением экстаза или ужаса. Возможно, Гислеберт разделял учение о предопределении: воскресшие уже знают избраны ли они ко спасению или осуждены на вечные муки.
Картина Страшного Суда всегда располагается на западном фасаде собора, который символизирует Конец Света.
Изобразительно искусство XII-XIII вв. не знает чистилища, которое получает место в церковной иконографии только на исходе средневековья.
Народ просвещался именно созерцая стены — книжная миниатюра, также как и сама книга, была гораздо менее доступной. Но порой книжная культура жила независимо от книги. Визионерские повествования вместе с житиями были самым популярным чтением. Они переводились на народные языки, распространялись в устных пересказах. На протяжении всего Средневековья — от «Апокалипсиса» до «Божественной комедии» Данте, более тысячи лет — мысль христиан с надеждой и отчаянием непрестанно обращается к аду и раю. Обычной формой описания загробного мира в средние века был рассказ о человеке, который чудесным образом оказывается там, куда нет доступа живым, после чего каким-то образом возвращается и рассказывает об увиденном. Это мог быть и рассказ праведника, удостоенного воскресения. Это мог быть и рассказ грешника, отпущенного в краткосрочный отпуск, чтобы поведать о мучениях в аду. Такая литература воспринималась не как собственно литература, а как откровение и прорывы в другой мир. Для современного читателя видения монотонны. Но средневековый человек воспринимал их по-другому — то, что было повторено многократно, приобретало статус истины. Видения наполнены одними и теми же мотивами — мост, соединяющий край блаженных с юдолью грешников и переброшенный через поток, в котором оказываются души, увлекаемые своими грехами; книги, где записаны все добрые и злые дела; тяжба из-за души между ангелами и чертями; колодец, из которого вырывается адское пламя; сладкое благоухание, нежное пение, невиданный блеск одеяний несказанной красоты и другие непередаваемые прелести рая; сокрушение души временно умершего о том, что ей придется покинуть загробный мир и возвратиться на грешную землю; решимость человека вести отныне праведный образ жизни и т.п. Все эти элементы складывались и постепенно «отвердевали» в формирующемся литературном жанре видения.
Средневековый человек всем своим строем жизни был подготовлен к визионерству — к проникновению духовным взором в иные миры. Граница между этим и иным миром была проницаема в обоих направлениях. Мёртвые были особой возрастной категорией. Поэтому реальность средневекового человека была более ёмкой, нежели наша, она охватывала многие объекты, лежащие за пределами земного существования. А стереотипная форма видений была единствнно возможной — для того, чтобы выразить невыразимое и для того, чтобы быть услышанным, понятым.
Культура средневековья необычна — в странности сочетания небесного и земного, спиритуального и грубо телесного, мрачного и комического, жизни и смерти... Святость может выступать как сплав возвышенного благочестия и примитивной магии, предельного самоотречения и сознания избранности, бескорыстия и алчности, милосердия и жестокости. Иерархия земная переворачивается в иерархии небесной — и последние станут первыми. Прославляют учёных и презрительно взирают на невежественных «идиотов» — и в то же время вернейшим путём к спасению души объявляется нищета духа, а то и просто безумие. Смерть и жизнь, в любой системе миропонимания противоположные, оказываются обратимыми, а граница между ними — проницаемой.
Присущее христианству противоборство тела и духа, миров земного и небесного, находит своё выражение в эстетике средневековья, в частности — в гротеске, распространённом в изобразительном и словесном искусствах.
Термин «гротеск» появляется в эпоху Возрождения. В конце XV века в Риме при раскопках подземных частей терм Тита был обнаружен незнакомый до того времени вид римского живописного орнамента. Его назвали по итальянски «la grottesca» от «grotta», то есть грот, подземелье. Потом были обнаружены ещё подобные орнаменты. Для такого орнамента характерна причудливая и вольная игра растениями, животными и человеческим фигурами, которые переходят друг в друга. Границы разрушаются, статика отсутствует — движение перестаёт быть движением готовых форм, а превращается во внутреннее движение самого бытия, в вечную неготовность бытия. Здесь ощущается смеющаяся вольность.
Гротескный тип образности (т.е.построения образов) — древнейший тип — он идёт от архаики через всю античность. Достаточно вспомнить хотя бы «звериный стиль» германского искусства. И отсюда — от фантастических животных, от страшных человеческих лиц и фигур ещё времён язычества — прямой путь к химерам, чертям и жутким сценам Страшного Суда романской и готической эпох. В Скандинавии же с христианизацией головы драконов запросто переселились на коньки церквей.
Корни средневекового гротеска именно в двумирности мировосприятия, сближающим лицом к лицу два мира. Демонология — важный раздел средневекового богословия. А врага надо знать в лицо. Демоны, черти — это своего рода вирус средневековья, ими заражён весь грешный земной мир (изображение ложа умирающего). Трактаты по демонологии XVI века определяли общее число чертей в 7 млн. 400 тыс. Их возглавляли более 70 князей, подчинённых Люциферу. Все они отличались необычайной активностью, хитростью и пронырливостью. Средневековый гротеск не противопоставляется священному — скорее это одна из форм приближения к священному. Раз есть дьявол — значит есть и Бог, и дьявола понять как-то легче, поскольку он как-то ближе. Гротеск — это познание Бога через познание дьявола. Гротеск средневековья — не художественный приём, а скорее норма видения мира. Поэтому он проявляется и в примерах, и в житиях и видениях, и в проповедях и поучениях. Мир земной и мир небесный не мыслится один без другого, мысль способна представить их только вместе, в напряжённом и нескончаемом противоборстве.
При этом сближение и переплетение «верха» и «низа» порождает гротескные ситуации. Фантазия стирает все границы между возможным и невозможным, прекрасным и уродливым, серьёзным и комическим.
По всей учительной латинской литературе Средних веков рассыпаны удивительные истории: дерущиеся святые, Христос и Богоматерь; верные слуги Господа, мечом без разбора отправляюшие на тот свет еретиков и верных католиков, уповая на то, что Господь разберётся; фанатичные почитатели святого, покушающегося на его жизнь, чтобы заполучить его мощи; демон, искренне привязавшийся к рыцарю, которому он верно служит и желающий одарить церковь новым колоколом. Гротеск был стилем мышления средневекового человека.
XIII век — время прорыва в письменность живого слова (в проповеди нищенствующих монахов, в эпосе, в сагах). В своё время нашествие варваров, ассимиляция их и языка, понижение уровня культуры привело к тому, что население перестало понимать церковные службы на латыни. Ещё в 813 году Турский синод предписал переводить слова проповеди на романский или старонемецкий. Вместо языковых различий между «римлянами» и «варварами» появилась иная языковая противоположность — аристократической латыни и народных языков. В XIII веке этот процесс завершился.
Особенно популярны у нищенствующих монахов были примеры (экземплы) — поучительные короткие рассказы для оживления проповеди — они отражали уровень сознания рядовых христиан. Мир экземпла сказочен и чудесен, но он рядом и у него есть очевидцы. Это мельчайшие единицы сознания, "кирпичики" культуры. В конце XIII-XIV вв. происходит переход к светской новелле, которая от небес повернулась лицом к повседневной жизни.
Человек переходит от средневековой вертикали (Человек-Бог) к ренессанскной горизонтали (Человек-Человек). XIII век — это век роста городов, городских соборов и городских жанров литературы. При этом учёная и фольклорная, аристократическая и крестьянская, высшая и низовая культура находились не только в противодействии, но и во взаимодействии друг с другом. Они образуют некое общее поле.
Мы уже говорили о культе святых, навязанном церкви снизу. В XII-XIII вв. формируется идея чистилища, тоже, похоже, под влиянием паствы. Церковь пытается бороться с магией, присущей фольклорному сознанию, но побороть её было вовсе не просто. Порой граница проходила лишь там, где определялось, кто именно этим занимается: собственно говоря, заклятия экзорцистов (специалистов по изгнанию бесов) не что иное как ... (формула исцеления от эпилепсии включала в себя после заклинаний закапывание пояса на перекрёстке трёх дорог — месте, как известно, нечистом); все благословения; крестный ход, получившийся в результате компромисса с архаическим аграрным праздником плодородия; да и сама святая вода, утрачивая символический смысл очищения души от грехов, становилась целебным и антиворожейным (по сути магическим) средством... Некоторые святые «специализировались» на обуздании непогоды, и если они плохо выполняли свою работу, то бывало, что изображения и даже мощи топили или бросали в грязь. Колокольный звон считался средством дабы изменить плохую погоду или чтобы отогнать нечистую силу. Да и обычай освящения всего, что только можно (атомных станций, например) вполне языческий.
В сфере судопроизводства и права магические средства тоже занимали видное место. В ходу были процедуры выяснения истины посредством судебного поединка сторон или испытания железом или кипятком (ордалии — Божий суд). Существовали и иные формы — испытание крестом (кто первый опустит руки), испытание холодной водой (связанного обвиняемого на верёвке бросали в воду, если вода принимала его и он тонул — значит, был невиновен). В основе подобных испытания лежало представление о постоянной, неизбывной борьбе сил добра против сил зла. Страх съедает душу и средневековый человек уповает на слово, механически повторённое и влекущее за собой (опять-таки просто-напросто механически) определённые последствия: по сути это и есть магический ритуал. Наряду с высоким христианством — христианством теологов, иерархов церкви, учёных людей, — в Средневековой Европе существовал «бытовой» католицизм, тесно переплетённый с магией.
«Закат» средних веков отмечается новыми явлениями — массовые страхи и флагеланство, индивидуальное погружение в мистическое общение с божеством, культ Богоматери, распространение ересей и религиозные войны, гипертрофия образа Смерти и одержимость идеей Сатаны (который становится равносильным Богу, а порой и превосходящим его). Демонология (изучение демонов) перерастает в демономанию (страх перед ними). И всё это вместе: народная магия, страх и неуверенность, природные и социальные напасти, массовые психозы вкупе с изменившейся позицией церкви приводит к началу охоты на ведьм. Расцвет её приходится на позднее Возрождение, барокко и начало Просвещения, но начало её — в конце средних веков. От осуждения народной веры в ведьм церковь перешла к осуждению самих ведьм. Вера в чёрта и его могущество, в способность человека вступать с ним в сношения и заключать с ним вассальный договор столь же учёного происхождения, сколь и народного. Элементы этой веры существовали в расхожих представлениях и в фольклоре, а в связную систему объединила их теологическая мысль. Вера в реальность ведьм и в её способность причинять зло изначально присутствовала в народном сознании, и возможно, изменение позиции церкви, переход её от отрицания этой веры к признанию злокозненности ведьм произошли под влиянием верующих.
Демонизация ведь началась много раньше массовых гонений, но тогда (в XIII веке) схоластические рассуждения не получили практического приложения к жизни. Более того: печально знаменитая булла папы Иннокентия XIII (1484) и «Молот против ведьм» Инститориса и Шпренгера (1486) на столетия, как минимум, отстоят от массовых расправ... Во время же судебных процессов демонизировалась не только жертва, а вся народная крестьянская культура. Приверженцам и носителям народной культуры прививалась мысль о греховности их верований и обрядов. И народ сам с воодушевлением уничтожал свою культуру. За ненавистью к дьяволу и его служительницам у судей, образованных и нередко интеллигентных людей, скрывалось, может быть, не вполне осознанное ими отвращение к культуре простого народа. Поскольку же своя собственная культура представлялась им единственно возможной и допустимой, то эту другую культуру они воспринимали не как другую, а как антикультуру. И если их культура была всецело ориентирована на Бога, следовательно, другая культура была порождением дьявола. Поэтому в борьбе против неё все средства допустимы и оправданы. В XVI веке законодательство многих стран ввело в судопроизводство пытку. Существовали и другие методы — поиск с помощью иголки мест, нечувствительных к боли (значит, к ним прикасался дьявол); испытание слезами (при чтении отрывка из Библии); взвешивание на весах; испытание водой... То, что нам кажется сейчас беспрецедентной жестокостью, оправдывалось следователями и палачами как богоугодное дело — они спасали заблудшие души.
Конец Средневековья — время ментального кризиса человека.
Это видно даже во внешних проявлениях, когда перестаривается структура человеческой личности и система взаимоотношений. У этого процесса есть вполне конкретные проявления, знаки. Одним из таких знаков стало появление механических часов на башне ратуш в городах: Париж (1300), Милан (1309), Флоренция (1325) и Лондон, Падуя, Страсбург, Генуя... Время, подчинённое вечности, за ходом которого следили по ударам церковного колокола, сменяется временем труда и досуга, бытовым временем, «временем купцов».
В высших слоях распространяется застольный этикет (ставший ещё одним отличительным знаком от нижних слоёв) — появляется вилка, салфетка, своя тарелка и чашка. Появляется своя постель (на одного!), а затем и своя комната. В высших слоях меняется отношение к ребёнку.
Изобретение печатания в середине XV века привело к увеличению числа грамотных людей, но также и к столкновению культуры книжной и устной. Но... эпоха Средневековья в деревне длится вплоть до XIX века. И сначала история искусства, а потом и история культуры мало-помалу перебираются в город. Культура идиотов и учёная культура находятся в сложных отношениях взаимовлияния и взаимной борьбы и происходит это действо не только между различными слоями общества, но и и внутри сознания каждого. Однако культура масс и культура духовной и светской элиты в конце средневековья окончательно расходятся.
Как жизнь всякого человека, так и жизнь всякого народа не может состоять только из серьёзно-печального. К Средневековью это относится как к никакому другому времени. Двоеверие — ситуация, сложившаяся после принятия новой религии — развивалось по своим законам и привело в конце концов к тому, что назвали мы «народным христианством». Естественно, церковь стремилась к уничтожению этой ситуации, используя самые разные средства. Так с самого начала она вынуждена была использовать старые привычные языческие формы, наполняя их постепенно новым содержанием. Это касалось и освящения капищ. Это касалось и праздников. Ритуальный смех и плач не умерли, а разошлись по разным местам, отданы в руки разных жрецов: служителей церкви и профессиональных забавников (гистрионов).
Празднества — очень важная первичная форма человеческой культуры — в них отражаются и выражаются идеалы общества, объединяющие людей вокруг себя. Праздники нельзя придумать, но уже существующие праздники можно использовать. Почти каждый церковный праздник имел народно-смеховую сторону. Таковы, например, т.н. «храмовые праздники», обычно сопровождающиеся ярмарками и соответствующими увеселениями. Весёлая атмосфера царила на сборе винограда, проходившем и в городах. Смех сопровождал обычно гражданские и бытовые церемонии и обряды: шуты и дураки пародировали различные серьёзные моменты (прославление победителей на турнирах, передача ленных прав, посвящение в рыцари и т.п.) Бытовые пирушки могли сопровождаться избранием королей и королев «для смеха».
Игровые, зрелищные смеховые формы средневековья с одной стороны напоминают театр. Но это театр, в котором играют все. Они находятся на границе жизни и искусства, в сущности это сама жизнь, оформленная особым способом. Здесь нет исполнителей и зрителей — в этой весёлой стихии живут и живут в ней — все. Это временный выход за пределы обычной жизни. Это второй, параллельный мир праздника, существующий рядом с реальным миром.
Целая группа людей была носетелем постоянного праздничного начала в средневековом обществе. Это — люди праздника: странствующие актеры — гистрионы. На латыни их имя звучит как йокулятор (шутник, забавник, балагур). Во Франции их называли жонглерами, в Германии — шпильманами, в Испании — хугларами, в Польше — франтами, в Болгарии — куперами, на Руси — скоморохами.
Традиция театра бродячих мимов не прервалась, очевидно, и с падением Западной Римской Империи. Несмотря на анафемы отцов церкви площадное лицедейство сохранилось и в Византии. В Англии уже с VIII века постановления соборов запрещали поддерживать мимов. В Каролингской империи уже в IX веке известно упоминание о «бесстыдных играх» гистрионов. И именно в IX-X вв. изображения танцовщиц, акробатов, дрессировщиков появляются в манускриптах и церковной скульптуре Северной Италии, Испании, Англии и на Нижнем Рейне. Расцвет деятельности гистрионов — II пол. XI — XII вв. — связан с развитием городской и придворной культуры. XIII-XIV вв — золотой век жонглерии. В крупных городах жонглёры объединялись в корпорации со своими уставами. В Париже и Кёльне существовали целые улицы жонглёров. Роскошные праздники требовали большого числа «весёлых людей».
Обычно гистрион — это универсальный, разножанровый исполнитель (Даркевич. С.17-18)
Всегда в них ощущалось некое отличие от обычных людей. Верили, что в рискованном ремесле канатоходца заключается что-то сверхъестественное. Мастера хождения по канату восхищали своей постоянной игрой со смертью. В Армении мастерство канатных плясунов считалось священным, наделённым магической силой, им покровительствовал св. Карапет. Вместе с тем полагали, что танцоры впадали в грех, искушая судьбу и ставя на карту собственную жизнь; их трюки считались порою «бесовской мудростью», «дьявольским наваждением», где невозможно обойтись без вмешательства нечистой силы. Среди жонглёров было немало и дрессировщиков (табл. 8, 9). При этом изображение животных в искусстве зачастую, используя бытовую сцену, носит символический подтекст — медведь, например, воплощал сатанинские свойства и сцена его игры на арфе в присутствии акробатки означала грехопадение человека, танцующего под музыку дьявола. А обезьяна и медведь в наморднике, скованные общей цепью, симолизировали укрощённую похотливость. Обезьяна в романском искусстве часто обозначала собой демона, попавшего в западню или грешника в цепях порока. Готические скульптуры приписывали гонителям Христа обезьяньи свойства — на фасадах соборов в Амьене, Шартре и Париже идолопоклонство изображено волосатой обезьяноподобной фигурой.
Связаны с некой непознанной тайной были и фокусы. Иллюзионные трюки с казнями использовались при постановке мистерий. В сценах мученичества святых актёров незаметно подменяли манекенами. А затем убитые мученики являлись народу, демонстрируя отрубленные конечности. Кровавую голову Иоанна Крестителя подносили на блюде пирующему Ироду. Фокусникам приписывали знание алхимии и пользование магией. Верили, что подобно колдунам, они заклинают духов ада и что совершение чудес возможно лишь при попустительстве нечистой силы. Эти мастера на все руки и не отрицали своей репутации кудесников — они предсказывали будущее, толковали приметы, сны и небесные знамения, занимались знахарством, привораживали любовь или накликали беду, торговали самыми фантастическими снадобьями собственного приготовления и рекламировали их достоинства с помощью иллюзионных трюков.
Среди жонглёров встречались и заклинатели змей, и кукольники. И те, и другие, естественно, без помощи чертей не обходились. Церковь называла кукол «погаными идолищами», которые осмеливались подражать природе и по мнению отцов церкви были порождением языческого культа (связанные с культом предков, они воплощали гениев домашнего очага). Верили, что куклы живут своей собственной таинственной жизнью, что в них легко вселяются злые духи. Бродячих кукольников обвиняли в вызывании душ усопших и конечно же — в сношениях с нечистой силой. Не случайно позднее на нюрнбергском карнавале в роли кукольника выступал сам дьявол, одетый в покрытый шерстью костюм, в маске с козлиными рогами и ушами на голове, и держащим на спине коробку с куклами.
Жонглёров в конце Средневековья стали презирать как опустившихся бродяг, проповедники громили их за безнравственность и грозили отлучением от церкви; нераскаявшихся гистрионов не допускали к причастию, их отказывались хоронить в освящённой земле. Памятники германского законодательства объявляли актёров неправоспособными, хотя они и не приравниваются к ворам и разбойникам. Однако у них были свои, совсем особые права — праздничная привилегия осмеивать всех и вся.
Не только ярмарки, свадьбы и замки были сценической площадкой. Жонглёры оживляли церковные церемонии: при пении псалмов и гимнов они играли на музыкальных инструментах, танцевали, хлопая в ладоши. Праздник церкви был и их праздничным днём. Если в честь Христа, Богоматери или святого готовили пышную процессию, жонглёры не оставались в стороне. Они участвовали в литургических драмах, в мистериях XIV-XVI вв исполняли роли ангелов с арфами, флейтами и другими инструментами. Гистрионы возглавляли экзальтированные пляски под сводами храма в честь святого, праздник которого отмечали.
В древнем обычае религиозных празднеств чтить божество восторженной пляской перед его изображением церковники усматривали пережиток идолопоклонства. Но искоренить его не удавалось. В XII-XV вв против танцев в церквах и монастырях — явления повсеместного — вело борьбу высшее духовенство Франции. Певцы и комедианты проникали и в испанские храмы. При этом местное духовенство нередко благоволило к гистрионам. Для них это часто было средством привлечения народа и средством пропаганды.
Идеальные нормы поведения, выработанные отцами церкви, никогда полностью не совпадали с реальной жизнью, тем более что многие духовные лица и по образованию, и по мировосприятию почти не отличались от своих прихожан. В канун Реформации священник в Германии фактически вёл образ жизни прихожан: был поглощён сельскохозяйственными заботами, неофициально имел семью, проводил досуг в одной таверне с крестьянами, да и внешним видом мало выделялся. Церковные строения использовались в самых разных целях, в том числи и для хранения зерна. Он был одним из них. И развлекался так же, как они. Начиная с VIII века в сочинениях богословов, постановлениях церковных соборов, в папских посланиях и государственном законодательстве осуждаются священники и монахи, приверженные к «срамным играм» гистрионов. Но даже епископы и аббаты держали «весёлых людей» при себе, разрешая давать представления в пределах монастырских стен.
Жонглёры перемещались не только в пределах Европы, но и приезжали из Египта, Азии и даже Китая. Французский историк Фараль сравнивает жонглёров с мотыльками, которые переносят с места на место цветочную пыльцу. «Они были украшением общества, его поющей душой», «анонимными, но могучими труженниками цивилизации». В универсальном творчестве жонглёров собирались начальные элементы тех искусств, которые потом обособятся — светской музыки, балета, комического театра, цирка, эстрады. Жонглёры — хранители коллективной памяти народа, носители художественного слова для неумеющих читать, но любивших слушать (церковная архитектура и иконография тоже предназначались неумевшим читать, но на долю церкви доставались страх и плач, а на долю жонглеров — веселье и смех).
Народ на этих представлениях не был пассивной стороной — средневековые праздники отличаются всеобщностью (пляски [хороводы, фарандола], ряженые).
В средневековье смех существовал параллельно культу в околоцерковном и околопраздничном быту. Таковы праздники дураков, которые справлялись школярами и низшими клириками в день св. Стефана, на новый год, в день «невинных младенцев», в богоявление, в Иванов день. Праздники эти сперва справлялись в церквах и носили вполне легальный характер, потом они стали полулегальными, а к исходу средневековья и вовсе нелегальными. Но они продолжали существовать на улицах, в тавернах, вливались в масленичные увеселения. Особую силу и упорство праздник дураков проявлял именно во Франции. Он в основном пародировал официальные культы, сопровождался переодеваниями и непристойными танцами.
От XV века дошла из Франции любопытная апология этого праздника. Защитники праздника ссылаются прежде всего на то, что праздник установлен в первые века христианства нашими предками, которые лучше знали, что делали. Это увеселение необходимо, чтобы «глупость, которая является нашей второй природой и кажется прирождённой человеку, могла бы хоть раз в год свободно изжить себя. Бочки с вином лопнут, если время от времени не открывать отверстия и не пускать в них воздуха. Все мы, люди, плохо сколоченные бочки, которые лопнут от вина мудрости, если это вино будет находиться в непрерывном брожении благоговения и страха божьего. Нужно дать ему воздух, чтобы оно не испортилось. Поэтому мы и разрешаем себе в определённые дни шутовство, чтобы потом с тем большим усердием вернуться к служению Господу».
И в более ранние времена можно встретить подобные суждения. Фульдский аббат IX в. Рабан Мавр, строгий церковник, создал сокращённую редакцию «Вечери Киприана» — это древнейшая гротескная пародия (V-VII вв) превращала всю священную историю от Адама до Христа в материал для причудливого изображения шутовского мира на материале Священной истории. Оправдываясь, он писал в сопроводительном письме — «Подобно тому, как церковь содержит в себе и хороших и дурных людей, так и эта поэма содержит в себе и речи последних».
За девять с лишним веков (от Толедского собора первой половины VII в. до постановления Дижонского парламента 1552 года) неоднократно проводились соборные и судебные запрещения праздника дураков. Однако во многих городах при церквах продолжают существовать праздники дураков и корпорации глупцов, принадлежность к которым престижна. Своих шутов содержат города и корпорации. Впрочем, представление о шутах совсем не соответствует тому снисходительно-негативному образу, который возникает у современного человека.
Просуществовавшее с первой половины XV века до 1630 г. Общество Матери Шутов в Дижоне (Дижонская пехота) насчитывало около 500 человек и, имея девиз «число глупцов бесконечно», было достаточно открытым. Но процедура приёма в члены общества была не проста — вступающий должен был остроумно и в стихах отвечать на коварные вопросы членов корпорации. Патент, выдаваемый члену общества, начинался так: «Высокопоставленные и досточтимые соучастники дижонской пехоты, питомцы Апполона и муз, законные дети чтимого отца Веселья извещаем всем глупцам, архиглупцам, безумным, легкомысленным, поэтам по природе...» Никогда ни до, ни после средневековья смех и искусство не стояли так близко. Шуты и дураки — носители особой жизненной формы, реальной и идеальной одновременно. Они находятся на границах жизни и искусства. И философия смеха порождает своих героев, имена которых известны даже нам. Полишинеля во Франции, Пульчинелло в Италии, Панча в Англии, Гансвурста в Германии, Касперле в Австрии, Карагеза в Турции, Петрушку на Руси.
В память бегства Марии с младенцем Иисусом на осле был установлен «Праздник осла». В центре его оказывался именно осёл. Служили особые ослиные мессы. Каждая часть мессы сопровождалась комическим ослиным криком «Hinham!» По окончании мессы священник трижды кричал по-ослиному (вместо благословения) и ему вместо «Amen» трижды отвечали таким же ослиным криком.
Древняя традиия разрешала в пасхальные дни смех и даже вольные шутки в церкви, чтобы после долгого поста и уныния вызвать у прихожан весёлый смех, как радостное возрождение — он назывался «пасхальным смехом». Существовали ещё и традиции «рождественского смеха» — тогда песни весьма светского содержания пелись в церкви; духовные песни пелись на светские, даже уличные мотивы.
Праздники, особенно местные праздники, могли впитывать в себя языческие мотивы, иногда просто заступая место прежних языческих праздников. Таковы были праздники освящения церквей и престольные праздники.
К этим праздникам обычно приурочивались местные ярмарки со всеми их увеселениями. Они сопровождались также необузданным обжорством и пьянством. Некоторые праздники приобретали специфическую окраску благодаря времени своего празднования. Осенние праздники св. Мартина и св. Михаила принимали вакхический оттенок, и эти святые считались покровителями виноделия. Иногда особенности того или иного святого служили поводом для развития внецерковных смеховых действ. В день св. Лазаря в Марселе устраивалась торжественная процессия со всеми лошадьми, мулами, ослами, быками и коровами. Всё население устраивало переодевание и плясало на площадях и улицах «большой танец». Дело в том, что фигура Лазаря была связана с циклом легенд о преисподней и с мотивом смерти и возрождения. Поэтому этот праздник мог впитать в себя мотивы какого-то местного языческого праздника.
Средневековый праздник становится как бы двуликим Янусом — с официально-церковным и народным лицами.
Один из обязательных элементов народно-праздничного веселья — переодевание, то есть обновление одежд и всего социального образа. Другое — перевёртывание иерархии: шутовские короли, аббаты, епископы, даже папа, короли и королевы праздника... То есть подчеркивался момент относительности и момент становления в противовес всяким претензиям на незыблемость и вневременность самого иерархического строя Средневековья. Существовал целый пласт пародийной литературы. Это не только «Вечеря Киприана», но и пародии на «Отче наш», «Аве Мария», на гимны. До нас дошли «Литургия пьяниц», «Литургия игроков», «Денежная литургия», пародийные евангелия, монашеские уставы, постановления соборов, проповеди, завещания, эпитафии.
Праздник был моментом свободы, моментом победы над страхом (любым — мистическим, перед силами природы, перед смертью) К числу обязательных украшений карнавала относилось сооружение, называемое «адом». «Ад» этот обыкновенно сжигался в кульминационный момент праздника.
Средневековые люди были равно причастны двум жизням: официальной и карнавальной, двум аспектам мира — благоговейно-серьёзному и смеховому. На исходе Средневековья начался процесс ослабления границ между культурой смеха и большой литературой. Процесс завершился созданием в XVI веке романа Рабле о Гаргантюа и Пантагрюэле.
Карнавал в широком смысле этого слова — высшее проявление народной культуры Средневековья, синтез обрядово-зрелищных форм. В карнавальных спектаклях тон часто задавался всепародирующими шутами. «Мудробезумствующий шут» — ещё и психологический феномен Средневековья. Для людей того времени шут (дурак) — не просто комическая фигура, но носитель пророческого дара (безумие — знак божественной — или сатанинской — одержимости), он выделяется из массы гистрионов в XIII в.
Первое сообщение об организации «Ордена дураков» относится к 1381 г. (г. Клеве на Нижнем Рейне). В XV в шутовские гильдии процветали по всей Европе, особенно во Франции и Бельгии, объединяя мелких судейских чиновников, школяров, представителей городской богемы. В это время в Париже существовали четыре большие «дурацкие корпорации», регулярно устраивающие смотры-парады, пародирующие выступления епископов, словопрения судей, въезды королей в города и т.п. В XV-XVI вв. возникает новый жанр комедии — «дурацкие пьесы» — соти (нелепость, вздор) — в них изображался безумный антимир, не с бытовыми героями, а с собирательными образами-масками: тщеславный воин, судья-взяточник, алчный ростовщик, расточительная модница...
Первые упоминания о шутовских фестивалях относятся к XII в., но апогея они достигли в XIV-XV вв.
Ещё до XV в. отдельные элементы карнавала хотя уже и существуют, но разрознены и в целом виде он ещё не оформился — это карнавал до карнавала. В XV-XVI вв. масленичный фестиваль позднесредневекового города выливается в блестящие маскарадные процессии. По ходу процессии исполнялись сценки, показывались живые картины. В толпе масок появляются аллегорические фигуры — дама на единороге означала целомудрие, Рейнеки-лис с уткой в зубах — жадность и коварство. В заключение карнавала брали штурмом и сжигали модель ада в виде корабля или саней-повозки, набитых демонами и шутами, — так изменилась очистительная жертва-похороны чучела зимы. Во Франции и Нидерландах последним эпизодом последнего дня карнавала была весёлая битва между Масленицей и Постом.
Парад обычно возглавляли конные и пешие шуты, сопровождаемые ватагами зазывающих демонов, дикарей и «лесных жинщин», звенящих бубенцами, бьющих в барабан, играющих на флейтах. Обязательные фигуры — великан и карлик. На исходе Средних веков ряд городов содержал не только городских шутов, но и городских великанов. Иногда это было даже целое семейство великанов, обязанное выступать во всех праздничных процессиях. Эта традиция в некоторых городах и селах Северной Франции и особенно Бельгии дожила до XIX века.
«Одна часть людей переоденется для того, чтобы обманывать другую часть и все будут бегать по улицам как дураки и сумашедшие; никто никогда не видел ещё подобного беспорядка в природе» (Рабле).
Антитеза Бог-Сатана — краеугольный камень средневекового мировоззрения — предполагала присутствие в обществе слуг дьявола, отвергавших нормы христианской нравственности. Если устами монаха говорит сам Христос, то языком мима говорит Сатана — утверждал Иоанн Златоуст. В его проповедях осуждение зрелищ бескомпромиссно и по-своему логично обоснованно. Театральное зрелище — лишь подражание жизни в худших проявлениях её. Оно ирреально, иллюзорно и следовательно, есть творение дьявола — «исконного обманщика». Весёлость, вызванная игрой актёра, обращает мысли зрителей к грешным удовольствиям. Со времён Лаодикийского собора (380 г.) вплоть до конца средневековья светские зрелища предавались анафеме как «безбожная мерзость». Призывы уклоняться от веселья, избегать скоморохов, ибо они «работают сатане», постоянно повторяются в покаянных книгах. «Отречённые» скоморохи — это потерянные ослеплённые существа, которые служат бесовской славе, опутывая жертву «сетями дьявольскими». Приверженные театру «погребают себя заживо» (Иоанн Златоуст).
Народная праздничная культура в XVI-XVII вв. уходила в прошлое, она была несовместима с новым духом христианства, насаждаемым Реформой и Контрреформой. Не одобряли народных праздников и обычаев уже не только церковные деятели, но и с непониманием и предубеждением относились к ним просветители, видевшие в них невежество и варварство. Число ежегодных праздников, которое в конце Средневековья вместе с воскресными днями достигло трети календарного времени, было резко сокращено. В сельской местности, естественно, процесс происходил медленнее и не так последовательно, однако именно уничтожением относительной культурной автономии народа заканчивалось Средневековье.