VVVasilyev@...
Книга первая, часть 3

ЧАСТЬ ЧЕТВЁРТАЯ

I

Понежившись в тени после умывания, поднялся. Путь не близкий. На всякие непредвиденности время надо сохранить в запасе. Добраться бы до наступления темноты, хотя бы до предместий колхоза. Внезапное наступление темноты, не оборудованная освещением машина, одиночество в безлюдном месте наводят не физический страх. Втемяшится в голову, будто кто-то хватает за шиворот — и боишься. В такую пору лучше любоваться с крылечка, смотреть как всходит большая красная луна, как обрываются и падают метеориты. Подчас бывает страшно даже на крылечке, когда наползёт незаметно чёрная тяжёлая туча, станет метать огненные стрелы да громовыми раскатами оглушать, дунет ураганный ветер и пойдёт сметать всё, что на пути встречается, не оставит ни соломенной крыши, ни дерева, ни усадеб не пощадит, а что в огородах натворит! За всё лето не разберёшься. Бывает, весь колхоз в какие-нибудь полчаса в зиму заставят голодать. В такую пору необходимо покинуть крылечко и залезать в погреб или, если его нет, найти другое убежище. Можно использовать прибрежные заросли Дона. После стихии, когда набежавший смерч погулявши немного набедокурит и отодвинется далеко-далеко, там, откуда приползла туча, снова заалеет край неба, в хмурой дымке появится светло-оранжевый диск луны, будто подпрыгнувший мячик, зависший над головой.
В такую пору Зарубин возвратился на постоянное жительство. Светящийся неутомляющим глаза светом, диск луны изредка закрывали набегающие облака, лёгкое колыхание южного ветра понемногу остужает прокалённый за день воздух. За короткую ночь лишь часа за полтора-два до рассвета можно подышать охлаждённым приятным воздухом. С восходом солнца рубашка вновь начинает прилипать к покрытой испариной спине.
Андрея Фёдоровича ещё не было. После комфорта городской жизни холодная сторожевая изба встретила его молчанием и пустотой. Временно выветрившийся колхозный воздух защекотал ноздри. Почувствовав прохладу, Андрей лёг на длинную скамью, стоявшую вдоль стены, тут же на шершавых досках уснул. Ночь над его изголовьем плыла тихо, накрывая чёрным крылом, словно бесшумная хищная птица — дракон из страшной, но счастливо заканчивающейся сказки.

Утром проснулся от внезапно возникшего шума и спросонья не мог сообразить, что наступает — вечер или утро. Спал-то всего несколько минут, а солнце уже поднялось и вышло на очищенное от облаков небо. От земли шёл пар. Ноги увязали в тёплой грязи.
Выходит, пока Андрей спал, прошёл дождь. Примета не плохая.
— Дождик был, что ль? — спросил Зарубин Стефана Николаевича, колхозного конюха.
— Не дождик, настоящий кошмар! Казалось, небо лопнет, а земля вспыхнет от молний и грохота грома.
— Значит, мне не почудилось.
— Что не почудилось?
— Да вчера, выходит, я за рулём уснул. Но как я доехал? Это громыхание показалось во сне, а прилипшая рубашка от пота.
— Чудно́! Как же ты мимо не уехал?
— Не знаю. До сих пор сообразить не могу. Наверное, я ещё не проснулся.
У амбаров собирались колхозники. Среди женщин басовито разговаривали несколько мужчин. Зарубин направился к ним.
— Здравствуйте, — протирая глаза, поприветствовал Андрей.
— Доброе утро. Как доехал? Надеюсь, хорошо выспался? — протягивая руку, приветствовал Ефим Тимофеевич.
Другие не дружно, но поздоровались все.
— Доехал без приключений, поспал. Трактор в порядке, можно работать.
— Как заправлен? — интересовался Ефим Тимофеевич.
— Вчера Георгий Сергеевич позаботился, обеспечил всем, что нужно. Топлива отпустил в запас. Масло и смазка на уровне.
— А сам как, когда заправлялся?
— Сколько я здесь, он не ел, ночью не просыпался, сейчас не завтракал, — объяснил Андрей Фёдорович.
Председатель протянул свёрнутую бумажку.
— Вот что, Зарубин, цепляй косилки, езжай за Маячный. Там ждут. Передай повару от меня вот это. После завтрака поднатужишься, к вечеру то, что покажет бригадир, стоять не должно. Там всего шестнадцать гектаров. Успеешь?
— Конечно. Я ещё много успею.
Ефим Тимофеевич улыбнулся. Не упустить бы... Толковый парень. Не подскользнулся бы, когда пойдёт по жизни самостоятельно.

 

II

Июль был в самом разгаре. Последние дни будто навёрстывали упущенное в грозовых майских и прохладных июньских днях. От зноя некуда спрятаться, солнце нещадно жгло землю, обнажённые тела подвергались с утра до вечера мучительной экзекуции.
К полудню вымирает всё живое. Изредка выпорхнет из-под ног какая-то птица, поплетётся по стерне с открытым клювом, не в силах взмахнуть крыльями, чтобы взлететь, отойдёт немного с расставленными крыльями, заплетающимися ногами и усядется вновь под заросшей травой кочкой. Только неунывающие кузнечики не умолкая стрекочут, будто им нет никакого дела до того, что завтра могут свариться под палящим небом. Кузнечик — единственное насекомое, которое не прячется от солнца, как бы оно ни палило нещадным зноем. Чем больше оно старается, тем выше заползают те на травинки и подставляют под его лучи свои влажные прохладные брюшки. Всё остальное, даже пресмыкающиеся прячутся в тень или глубже зарываются в землю.
Замирает на некоторое время и ХТЗ Зарубина. Работать можно ночью и немного днём, пока не задымит радиатор. Ночное освещение не обязательно. После обильного дождя установились лунные и очень звёздные ночи, немного удлинённые от прежних, июньских. За ещё достаточно долгий день можно было найти время повидаться с Ниной. На этот раз подвела техника. Маленькую колхозную полуторку Павло, в фетровых сапогах и тёмно синих галифе, увёз на капитальный ремонт. Чужие ни за что не повезут. Есть способ: оседлать коня. Какой казак без коня? Но, стыдно сознаться, Андрей никогда не осёдлывал и никогда не садился верхом на это безотказное животное. На уставшую лошадь, молча тащившую упряжку, он смотрел с сожалением. Никогда не видел отдыхающее животное лёжа. С потёртой хомутом шеей она всегда спала и ела стоя. Когда видел катящуюся струйку, засиженную у глаз маленькими мухами, готов тоже разрыдаться. Часто случалось водить к Дону на водопой. Андрей не скакал ни на одной, а брал в руку столько уздечек, сколько мог захватить. За ним все шли покорно, не грызя и не лягая одна другую. После водопоя наставал час купания. Пока занята одна, молча ждали очереди другие. К нему шла та лошадь, которую называл по кличке.
Так однообразно и тягостно проходили летние дни. По-прежнему колыхалась выжженная степная трава. Её хрупкие стебли ломались от небольших усилий, чаще по полям катились будто мячики большие кудели перекати-поля. По вечерам слабый ветер доносил с ещё не убранных полей запахи гречихи и кариандра.
Дни укорачивались более заметно особо по вечерам и утром, когда можно дольше работать и больше сделать. Чаще сгущались облака, да и солнце, хоть прожигало тело насквозь, а что-то в нём изменилось, не таким стало злым, как месяц назад. Вновь желтели на деревьях листья, чаще меняли направление ветры. А это значит, приближался новый учебный год.
Полевая суетня понемногу успокаивалась. Первого сентября Андрей пойдёт в четвёртый класс. Вчера получил новые учебники — хоть привёз Ефим Тимофеевич, а куплены на его, заработанные деньги. Добрый, человечный председатель словно нянька везде успевает, неустанно заботится. Нельзя не уважать этого человека и за его добро платить злом. Если давал поручения, никогда не проверял выполнение, был уверен, Зарубин выполнит на совесть. На собраниях всегда ставил в пример. На сегодняшний день Андрею поручено произвести технический осмотр собственного ХТЗ и передать бригадиру тракторной бригады Денису Петровичу Острикову.
Жалко отдавать собранную неимоверным трудом машину. Зарубин привык к нему, понимал с полоборота, за что получал взаимность. За время работы ХТЗ ни одного раза не подвёл своего водителя. Андрей ежедневно кормил машину, позволил кое-что припасти на зиму, своевременно чистил, заменял ту или иную подтёртую деталь. С подарок стальной конь щедро осыпал его трудоднями. В конце года, когда произвели подсчёт, у Зарубина оказалось четыре минимума. За время работы много раз на радиаторе развевался флажок победителя соревнования. С завистью, а другие с ненавистью бросали косые взгляды в сторону Зарубина. Многие из колхозников перестали здороваться. Равнодушными оставались только его сверстники Витя Остриков, Егорка Остриков да Лёнька Зайчик, а Василий Иванович Лапшов, неоднократно вредивший, готов был растерзать при малейшем срыве в работе. На нанесённый вред Зарубин не обращал внимания, устранял неполадки, работал дальше. Куда Лапшову до него! Он в половину сильнее, а работы нет: то по утрам, то по вечерам стоит его шестидесяти пяти сильный ЧТЗ в бурьяне. В прошлом месяце так и оброс бурной сурепкой и до конца августа не сдвинулся с места. Глядя на небольшой кусочек красного полотна, физическое настроение работающего поднималось вдвое.
Теперь пришло время расстаться с одним, встретиться с другим. Порой охватывала грусть о тех людях, которых оставляет. Радует скорая встреча.
Вечером машину сдал. Не дожидаясь утра, ушёл в деревню. Возвращался старой тропой, по которой шли весной. И вечер был таким же душным. Так же перекликались перепела, так же не умолкая квакали лягушки, так же сверчками озвучивался луг. Только уже не раздавалось знакомое «ку-ку». Вдали заблестел огонёк знакомого окна.
Время позднее. К дому решил не сворачивать. Пошёл через реку к Федоре Петровне.
На входе в село её дом стоял у околицы первым, искать другой — очередной — не решился. Федора Петровна добрая, но ворчливая старушка, она всегда встречала его как сына. И на этот раз, когда Андрей постучался в окно, вначале появился в раме её туманный портрет.
— Кто там? — раздался за окном сонный голос.
— Это я, Андрей. Откройте, пожалуйста.
Через минуту за дверью послышалась возня, неразборчивое ворчание и пощёлкивание затворов. Дверь наконец открылась.
— Что это ты ночью...?
— Покончил с делами, ещё было светло. Меня не отпускали, но я решил уйти. Жалко было бросать людей да никуда не деться. У вас на одну ночь найдётся для меня место?
— Места хватит, что тебе по дворам бродить? Живи у меня. Отца твоего воспитала, женила и тебя, Бог даст, не оставлю.
— Вы знали моего отца?
— Разве ты об этом не знал? Он тоже, вроде тебя: один остался, подобрала, вырастила, женила и не дождалась — ни сына, ни его.
— А вы правду сказали жить хоть всё время?
— Давно собиралась, боялась, как отнесутся в колхозе. Я старая, могли не разрешить.
— Но я не знал, что вы знали моего отца. Думал, мне никто не рад. Сам бы решил, что мне предпринять. Заработал хлеб, а куда нести — не знаю. Теперь я могу притащить сюда. Что делать дальше, решите сами.
— Да ты входи, чего мы стоим у порога. Только у меня ничего нет поужинать. Утром ходила в церковь, сейчас не готовила.

— Оказывается, я ещё не настолько самостоятельный, чтобы решать, с кем быть. Работу дали, заработок вместе со всеми поровну. А куда это деть, решать будет кто-то?
— Как же! Раньше не давали, теперь дали. Какая бы матери была поддержка. Жить бы да радоваться, царствие ей небесное, пресвятая дева Мария, не остави нас грешных...
Бабушка размашисто трижды перекрестилась и ввела Андрея в дом.
— Вот эта хата по праву и по наследству твоя. Строил её твой дед по отцовской линии. Не говорила об этом потому, что ты был ещё мал. Теперь пора и тебе всё знать. Деда С́ергия знала меньше, чем отца, после японской присматривала за его мальчишкой — твоим отцом. Сорванец был... Так после исчезновения осталась с ним, а когда отец в двадцать втором поженился, после гражданской, оставил в этой хате меня. Вот и доживаю в ней. И ты теперь знаешь, кто ты и где тебе жить. А мне уже ничего не надо.
— Ба, а меня на заём подписали, на триста трудодней, — будто не слушая возразил Андрей.
— Что тебе даст этот заём? Сколько его у меня? А толк не велик, хоть бы на соль десятку выручить. На облигацию ни соли, ни спичек не купишь. Кому-то везёт и в займах, а тут...
Бабушка безнадёжно махнула рукой, посмотрела в окно, молча пошевелила губами и села на досчатый диванчик.
— У нас будет много хлеба, продадим, а на деньги что-нибудь купим.
— И нас отправят на Соловки за спекуляцию.
— Как отправят?
— Кто-то сходит в сельсовет, скажет, что хлеб купили у нас и ночью, самое позднее утром появятся начищенные сапоги и распорядятся в двадцать четыре часа освободить помещение.
— Это если украсть. А мы заработали! Лишнее можно продать. Ты сказала, мою маму знала ещё в девичестве. Кто были её родители?
— Как, кто были? Дед Куприян в сорок втором помер, бабушка твоя померла, когда твоей матери трёх лет не было. Есть у тебя двоюродные брат и две сестры, но где они, я не знаю. Внучат всех трёх дед отдал в приют. С матерью в молодости прожили немало по-соседски, теперь вот остались одни старый и малый.
— Сестру хоть одну обязательно найду, от неё найдутся все. Но я не о том спросил. Кто они были, богатые или бедные? Может, кулацкого или дворянского сословия, а может бояре?
— Господи! Какие дворяне? Вместе у Сидашова батрачили, отец, мать и я, вся деревня работала на него. Удрал в семнадцатом в Париж, с тех пор не слышно об их сословии. Если бы не революция, и тебе хватило бы дворянского хлеба отведать, а теперь — сам видишь. Хлеб заработал. Я думать не могла о хлебе. Давай-ка спать. Вроде и я поговорила, время быстрее прошло.
— Наспимся ещё. Я спросил о сословии потому, что мы живём ближе к городу Киеву. О нём говорят: «мать городов русских». До династии Романовых в киевской Руси княжил Рюрик. Кто знает, может, он являлся моим родственником, а может, пра- несколько раз дедом?
Федора Петровна рассмеялась.
— Не вводи в грех на ночь. Я в церкви была, не хотелось бы снова грешить. Спи!
Андрей умолк, но в душной хате уснуть не мог. К запаху сена так привык, что не хотелось расставаться с воздухом, пьянящим душу. Потому он взял самотканное одеяло, вышел во двор, сделал постель на верхушке стога сена и, едва улёгся, моментально уснул, не думая ни о дворянстве, ни о Рюриковичах.

 

III

В это утро просыпаться не хотелось. Спешить было некуда. Оставшиеся три дня до начала занятий можно понежиться на воздухе в пряном запахе свежего, просушенного на солнце сена. Глаза ещё были закрыты. В полусне Андрей слышал мычание коров, пение петухов, лай дворовых собак. Во дворе возилась со своей козой Зорькой Федора Петровна. Слышал, как старенькая бабушка внушала не менее молодому животному:
— Нельзя ходить в огород, портить и съедать капусту. Ты знаешь, у меня всего двадцать кочанов. Если ты их съешь, нам с парнем не с чем будет сварить борщ, не смогу накормить пирогами с капустой...
Она долго перечисляла. Получалось, живя дома — ничего нельзя. Зорька слушала, непрестанно мелко трясла бородой и часто работала челюстями, может быть, посчитывала, сколько «нельзя» она уже сделала. Хозяйку свою она понимала, старалась не пропустить ни слова, глядя немигающими жёлтыми глазами в лицо Федоры Петровны.
Зарубин скатился со стога.
— Что же можно?
— Ой, напугал ты меня...
Андрей умылся затхлой позеленевшей водой из кадки, стоявшей в углу под стрехой. В пузырьках воды отражались цветные облака и бледное небо.
— Что так рано? Поспал бы ещё. За лето устал...
— Да не особо. Привык рано вставать. Наверное, стал в общую жизненную очередь. Хочу пойти к девочке. Решаю, как это сделать. В обход или напрямик?
— Кто же ни свет ни заря ходит в гости?
— Да она всегда ждёт. Когда ни приду, нам всегда мало времени.
Но старого человека решил послушаться.
— Пойдём-ка мы с тобой выберем чеснок с грядок. После обеда пойдёшь к девочке.
Чеснок был крупный, трудно подчинялся, приходилось работать лопатой. Вскоре выкопанного чеснока оказалось более десяти вёдер.
— Ба, а зачем столько чеснока? Вон сколько накопали! Да ещё пол-огорода...
— Всем и везде нужен чеснок. Немного оставим себе, всё лишнее сдадим в магазин. Часть продадут, на мясокомбинат отправят. Без него колбасу не сделаешь так же, как нам не купить спичек без денег. А их другим путём мы с тобой не добудем.
— Как мы всё до магазина дотащим?
— Это не скоро. Понемногу перенесём во двор, посушим, пересортируем. Мелкий оставим себе, всё остальное приедут сами заберут.
Жарко становилось на гряде. Повисший к востоку огненный шар начинал рабочий день. Проснувшиеся ранним утром птицы постепенно затихали. По ту сторону реки ежовыми колючками торчала жёлтая стерня невспаханного поля. Подбирая оставшиеся колоски, там ещё суетились суслики, пожирневшие за лето хомяки и устраивающие к зиме тёплые гнёзда полевые мыши.
Петровна, сославшись на головную боль, ушла готовить завтрак. Андрей, воспользовавшись моментом, удрал к Нине.
Шёл неспеша, рассчитывал часам к двенадцати быть у неё. Когда пришёл, стрелки показывали половину первого. День был в полном разгаре.
— Андрей пришёл! — обрадовалась Нина. — А я собираюсь на реку. Сегодня там все наши. Я чувствовала, что ты придёшь!
Глядя пронзительным, не менее удивлённым взглядом, он стоял у двери, как заворожённый, с широко открытым ртом. Очень подросла и похорошела девочка за три месяца. Обозначилась талия, пополнели ноги.
— Здравствуй, Нин! Я вначале не узнал. Зд́орово ты подросла! Извини за растерянность, иначе быть не могло.
— Добрi день! — по-украински приветствовала Нина. — Ты в росте тоже не отстал, а я и не удивилась и не растерялась. Ждала. Видимо, настало моё время ждать. Вначале ждала мама, теперь я.
— Я вчера пришёл, зайти постеснялся. Было уже темно. Твоё окно увидел издали — огонёк ярко горел.
— Мама поздно пришла, поужинали и улеглись как две медведицы на ночлег. Хорошо, что не опоздал. Ещё немного, и я бы ушла.
— Неужели б не нашёл?
— А вдруг не стал бы искать? Мы тоже всё лето работали, с девочками приходили к тебе. Тебя не было.
— Разве у вас не был Андрей Фёдорович? Я просил зайти.
— Был! Отдал твоё письмо и ушёл. Но мы приходили с классом, работали весь день.
— Хоть меня не было, я всё равно рад. Теперь ты видела, как что растёт, какой путь до погреба проходит наша продукция. А зачем? Затем, чтобы всё это зимой съесть. Только ради этого мы не разгибаемся, не имеем даже выходных.
— Зимой наверстаем, — успокоила Нина.
— Зимой холодно. Хоть не совсем, а всё-таки зима.
— Пойдём теплом запасаться. Вода остынет.
— Вода не остынет. К вечеру будет ещё теплее. А на солнышке понежиться можно! Только давай уйдём в другое место. С девочками буду чувствовать себя скованно.
— Мне всё равно, пойдём куда хочешь. Хотелось бы побродить по горам, вроде близко, а ни одного раза не была.
— В чём дело? Завтра с утра уйдём. По горам быстро надоест. Мы погуляем и уйдём в лес. Идёт?
— Далеко... и одним страшновато... Но я с удовольствием. В лесу вообще никогда не была.
До речки дошли быстро. Они ушли туда, куда редко залетают птицы. Кругом ни души, ни звука.
Впервые Зарубин увидел Нину раздетой. Хоть он не знал, что в это время люди начинают стесняться, но глаза вниз опустились сами, когда обнажилась бронзовая фигура девочки. Это нельзя было назвать любовью, но почему он ради неё бросил всё, примчался к ней. И побежал бы, если б вместо неё был парень или мальчик?..
На небольшой тенистой поляне, расстелив одеяльце, они лежали как всегда за книгой. «Четвёртая высота» — любимая книга Нины. За три года обучения она её читает во второй раз. Мечтала быть похожей на Гулю Королёву. Хотелось сделать нечто большее, чем сделала Гуля. До героини повести осталось немного, Нина отлично скачет на любой необузданной лошади. Не пришлось подняться только на «У-2». Но подвиги случаются не на одном «У-2». Сколько героев выявила война! Многие из них не прожили и двенадцати лет. Разве не служит примером Аркадий Камонин? В тринадцать лет впервые посадил самолёт, а в четырнадцать воевал вровень со взрослыми на том же «У-2».
Многое переговорено в этот день. Домой возвратились, когда во всю сияли звёзды. Время ещё не ночное. В вечерней тишине хорошо погулять по большому высыхающему лугу.
Следующий день удался благоприятным для длительной прогулки. Не жаркий, с мягким влажным воздухом. Утренняя дымка рассеялась. Солнечно, с лёгким восточным ветерком. Этот день они провели в лесу. Густые облака стали чаще закрывать солнце. На некоторых деревьях заметно обрывались тронутые желтизной, ослабевшие листья. Меж густых ветвей то тут, то где-то далеко в стороне слышны переклички птиц, их мелодичные голоса произносили понятные только им трелевые фразы. Справа от подростков раздавался плачевный голос иволги.
— Плач иволги предсказывает дождь, — говорила Федора Петровна. Хоть её прогнозы подтверждались редко, но учитывая расстояние, надо было побеспокоиться о здоровье. Глядя на счастливое лицо девочки, Андрею не хотелось нарушать настроение.
Нина резвясь бегала от одного дерева к другому, собирая пожелтевшие листья клёна. Зарубин понимал, Нине нравится здесь, нравится прожить день самостоятельно, без присмотра материнских глаз, что никогда и никуда не ушла бы отсюда.
Андрей помнит лес другим.
Раньше он здесь часто бывал. Следы военных лет стирались не сразу. Сейчас, когда прошло уже почти пять лет, ещё видны следы окопов, ходов сообщения. Валяются стрелянные и не стрелянные гильзы и патроны. Можно натолкнуться на снаряд или мину. А сколько изуродованной техники! — В нескольких метрах распластав разорванную гусеницу, стоит, задрав в небо ствол пушки «тигр» — «Т-3». Немного дальше, будто разбегающиеся чудовища, стоят закопчённые бронетранспортёры и, глубоко врезавшись носом в землю, задрав хвост, самолёт «Ю-87». Много также и русских зисов «ЗИС-5», две установки «САУ», громадный танк «КВ» и ещё много чего, сохранившегося до нашего дня. Невесело было нашим парням встретить такой парад. Ещё хуже расстроить его, сбить спесь незванных гостей, наделить каждого наделом земли, за которой пришёл. Хоть много ещё беспорядка, оставшегося после катастрофы, но понемногу жизнь восстанавливается. Убирается гитлеровский бардак, восстанавливается сталинский порядок, не только в лесу, но и среди людей. Заканчивается чистка, отсортировываются элементы, которые с рвением служили гитлеровцам, были не прочь поживиться путём насилия и спекуляции, увильнуть от работы. С такими не церемонились, заселяли Воркуту, Магадан, Колыму и все отдалённые пустующие острова и островки северного полушария. Потому и лес стал другим. До указа о сохранении государственного имущества, всё село отапливалось из этого леса. Деревья если вырубались, то только для чрезвычайных нужд. Для сжигания хватало щепок и веток. После военного бурелома площадь очищалась от загнивающего валежника. Росла сочная трава, земляника, черника и много других ягод, позволяющих делать витаминные запасы на несколько лет. Чрезмерное старание охраны привело к тому, что лес пришёл в захломление. Гнили упавшие деревья, зарастали поганками, пахло прелью. Перестала расти трава, вместо неё сквозь годами опадавшие листья пробивалась вязкая лесная нечисть, портившая лесной массив.
Несмотря на это, девочке здесь нравилось и никакой плач иволги её не уведёт. Она смешно прыгала у густо разросшегося орешника, старалась достать один или несколько орехов. Зарубин не знал, что их здесь так много.
— Придётся тебе бросить твой букет и заняться орехами.
— И листья не брошу, и орехов наберу, — смеялась Нина.
— Мы даже сумочки не взяли...
— Кофту сниму.
— В чём сама останешься? Неужели по всей деревне голая пойдёшь?
— Прятать мне ещё нечего, никто даже внимания не обратит.
— Тогда бери мою майку, а я в рубашку запазуху напихаю, — предложил Андрей. — Снимай кофту, одевай майку и поспешим. Скоро пойдёт дождь.
— Откуда ты взял?
— Громыхает, слышишь?
— Разве негде спрятаться? В «КВ» залезем, переждём.
Нина была права. За полдень собралась огромная грозовая туча. Немного погрозилась, прошла стороной. После всего небо очистилось. Там, где прятались грозовые остатки, ярко вырисовывалась радуга. С полной кофтой орехов, а рубашка Андрея раздулась так, что готова была лопнуть, возвращались домой.
— Ни одного дня не жила так, как прожила сегодня, — восхищалась Нина.
— Вот и закончились в этом лесу наши каникулы. Завтра на другую работу. До конца зимы доживём. Дальше судьба распорядится, где кому быть.
— Без меня не уходи. Приходи, как всегда, ходить будем вместе.

 

IV

Андрей и Нина пришли утром раньше обычного. Без дела за долгое время Нина соскучилась. Многие коротали время, не отходя от родителей, потому все, как один, сгрудились со своими классами и делились летними впечатлениями.
Ребят не узнать. Из хулиганистых, озорных выдумщиков формировались серьёзные люди. Повсюду шныряли вездесущие озорные, с выпавшими зубами ребятишки младших классов. В который уж раз школьный двор наполняется шумом и криками. Заметно изменился класс, в который вошли Нина с Андреем. Парты, за которыми они сидели три учебных года, стали ниже и меньше. Уменьшились окна, чёрная классная доска и учительский стол. Ребята посерьёзнели, перестали стричь волосы, стали одевать новые мелистиновые штаны. Некоторые даже могли похвастать бостоновым костюмом. Те, что беднее, старались не отстать: на два десятка сданных в магазин яиц, получали бумажные. Их было трудно гладить, но всё-таки они — новые. Иные появлялись в ботинках с выворотным верхом, но многие ещё не могли удовлетворить собственную потребность, особенно дети колхозников, которые работали за трудодни. Дети носили рваные телогрейки, больше заплаток, чем рубашки или холщовых штанов, окрашенных бузиной или синькой. Ноги босые.
Старались не отстать девочки. Сменили причёски, одели новые ситцевые платья. На шее появились украшения, в ушах блестели дешёвые серьги. Это позволялось носить, позже поступил запрет на украшения. А сейчас в классе свежесть, чистота и блеск.
Вошла Мария Денисовна. В последний раз она встречается со своим классом, весной простится. Возьмёт себе первоклашек и снова жизнь начнёт сначала. Сегодня всё в ней осталось прежним, только волосы побелели да добавилось морщинок на лице. С первого дня Зарубин утратил к ней интерес и симпатию, а теперь понял, как он был не прав. Ему жалко было эту женщину, три года отдавшую его воспитанию, — свою первую учительницу, о которой, возможно, где-то в глуши или небольшом провинциальном городе, а может быть, здесь, у себя в степи будет часто вспоминать, писать стихи, возможно, напишет книгу.
— Здравствуйте, дети! Заметно, что вы отдохнули, выросли, похорошели, загорели, в класс пришли с новыми силами. Конечно, хорошо подготовились. Проверим задание, полученное на лето. К доске пойдёт... — Мария Денисовна провела острием карандаша по столбцу фамилий в классном журнале, — пойдёт Нина Ткаченко. Иди к доске, расскажи нам, что ты приготовила за летние каникулы.
Нина встала, потеребила на начинающей обозначаться девичьей груди косу и пошла отвечать за прошедшее лето.
«Скоро узнает обо мне всё, что ей нужно, и отодвинет на задний план. Если не скажу сам, сделает кто-то другой», — размышлял Андрей, провожая Ткаченко к доске.
— Расскажи, Нина, над чем ты работала?
— Я работала над творчеством малоизвестных или забытых в наше время поэтов: Сергея Есенина, Ивана Бунина, уделила много внимания Шанявскому, забытому на заре своего творчества и возродившемуся вновь после Октябрьской революции в годы Советской власти. Его стихи пророческие, за много лет предсказали будущее России. Его просторечивые стихи понимал каждый, кто читал или слушал. По этому поводу он говорил:

Лунный свет ещё нежней голубит
Каждый камень на моём пути...

Эти две строки о многом сказали каждому, кто был связан барщиной, безграмотностью, всем и всему подчиняемому. В самом начале новой жизни было много уделено внимания безграмотным, даже пожившие на свете старушки уселись за парты, выполняя директиву о безграмотности.

Чёрная кисть осторожно касается
Маленькой белой доски.
И по квадратам её разбегаются
Воли завитков желваки...

Его поэзией восхищался Есенин: «Какая тонкость, какая музыкальность», — говорил он в кругу своих друзей.

— Достаточно, садись, Нина. Чувствую, готовилась, время не теряла. Пять. Конечно, пять.
Следующим пойдёт Зарубин.
— Иди сюда, Андрей. Расскажи, чем занимался ты.
В классе кто-то потерял терпение и снова, как в первый день, развеселился, хитро, с ехидством заметил, будто в кулак:
— Там, где он, много не наготовишь.
Андрей ещё не встал. Растерялся. Всё, что так долго и тщательно готовил, выветрилось из головы.
— Они вместе с Ниной готовятся, вместе и пятёрки получают, — заметила тонким певучим голосом Клава Аладьина.
— Быстренько, Зарубин, — поторопила Мария Денисовна, будто не слыша, что говорит Аладьина.
Подойдя, Андрей устремил глаза в пол.
— Рассказывай. Застеснялся, что ли? — теребила учительница. Но в голову ничего не приходило. От немощности и стыда Андрей краснел и чуть не плакал.
— Ты готовил урок?
— Да, — чуть слышно прошептал Андрей.
— Отвечай или садись. Два.
— Я готовился.
— Что ты готовил? Ну, рассказывай!
— Я рассматривал.
— Что рассматривал?
— К-кар-картину.
В классе раздался дружный смех, а с ресницы Андрея сорвалась крупная слезинка. Смех на мгновение затих, но никакие окрики и хлопанья ладонями о край стола шум успокоить не могли. Громче всех смеялись те, кто ничего не смыслил и не получал выше удовлетворительной оценки.
— Зарубин, спрашиваю в последний раз. К занятиям готовился?
— Да.
— Тогда не тяни время. Урок проходит.
— Я рассматривал картину, — чуть не всхлипнул Андрей.
— Где же такая картина, что ты за всё лето не мог насмотреться?
Смех усилился.
— Картину написал Левитан. А видел её в общежитии, в городе.
— И что ты видел на картине?
— Стихи.
— У Левитана? Стихи? Любопытно. Читай, — теперь не выдержала и рассмеялась Мария Денисовна.
Андрей начал читать тихо и робко.

О, грустный покой, покой повечерья —
Томны дорогие места.
И падают, падают перья
С отрёпанных крыльев куста.
Скучна ты, ненастная осень,
Но сердце к тебе прижилось,
Как неба свинцовая осинь
К полыни пустынных полос...

К концу чтения голос окреп, смех успокаивался. К концу стихов в классе установилась блаженная тишина. Все ожидали продолжения, но чтец закончил неожиданно, будто споткнулся о высокий пень и ушиб голосовые связки. Мария Денисовна удивлённо посмотрела в сторону Андрея.
— Да! Аладьина права. Вы вместе готовились?
— Нет. Мы всё лето не виделись.
— Значит, ты увидел и придумал сам?
— Нет, увидел Левитан. Я только рассказал.
— Стоял, тянул время... Садись. Пять. Я уж было разочаровалась в тебе. Всё равно. Пять.
Зарубин сел с поднятым настроением. Он не ожидал, что так хорошо вспомнит то, что долгое время носил в голове. Не почувствовал, как к нему придвинулась Нина.
— Почему не говорил, чем занимался?
— Ты не спрашивала, а самому выдвигаться не хотелось.
— Мне мог бы сказать. Сегодня пойдём ко мне, у меня есть альбом, пишу стихи и рисую. Твои тоже запишем.
— Если я стану сочинять, тебе не хватит альбома.
— Он толстый, хватит.
— Ткаченко! — раздался строгий окрик Марии Денисовны.
Нина молниеносно отодвинулась.

После уроков они шли по лугу к дому Нины. Откуда столько смелости? Раньше с трепетом и волнением открывал калитку во двор. Теперь идёт будто домой...
Над головой раздалось курлыканье пролетающих журавлей.
— Тронулись и они, теперь больше некому улетать, — глядя в чистое, солнечное, но уже сентябрьское небо, сказал Андрей.
— Им лететь далеко. Пока долетят, здесь будет холодно.
— Где-то остановятся, отдохнут, покормятся и снова полетят.
Весь косяк словно угадал мысли Андрея. Плавно снижался за селом на ещё не вспаханное поле убранной пшеницы. Слепяще сияющее солнце играло во всё небо. С юга долетал тёплый, влажный, ласковый ветерок. Нина и Андрей, отдыхая после уроков, шли не торопясь.
В саду гуляли недолго. Возвратясь, уселись выполнять домашнее задание. До позднего вечера писали стихи, рисовали.
А время всё не подвигалось.
К сумеркам набежали облака. Серая предвечерняя мгла сменилась туманной поволокой, накрапывал мелкий дождик. Внезапно потемнело. Никогда не разгадаешь осенние дни и что готовится через короткое время. Как всегда Нина провожала Зарубина только до калитки, никогда не осмеливалась выходить за ворота. Да об этом как-то и не думалось.
— Жду завтра, как всегда, — сказала она, закрывая калитку.
В лицо бил мелкий редкий тёплый дождь. Где-то вдалеке вспыхивали огненные стрелы молний.
— Приду, обязательно.

 

V

День за днём прошли два месяца, поделённые на двоих. Наступил ноябрь.
Однажды, по пути домой, Нина предложила пойти в кино.
— На станции отцепили вагон-клуб. Идёт кино «Дети партизана». Зайдём?
— Нет, Нина, в кино не могу, пойдём домой! Лучше не настаивай.
— Почему не можешь? Я давно смотрела кино, хочу пойти...
Если она была давно, то Андрей даже понятия не имел и не представлял, что такое кино. Отказывать девочке нехорошо, но и сознаться, что у него никогда не было денег, тоже неприятно. А Нина всё настойчивее звала. Очевидно, ей очень хотелось посмотреть.
— Ты пойдёшь?
— Проси о чём хочешь, сделаю всё. В кино не пойду.
— Почему? У тебя нет денег? Я одолжу. У меня не бог весть сколько, но на два билета хватит. Успеем на трёхчасовой сеанс, к пяти придём и успеем приготовить уроки. Там посмотрим, чем заняться.
— Нет. Не проси, не пойду, — решительно заявил Андрей.
— Тогда поведу!
Она схватила за руку и готова через всю деревню тащить словно на аркане.
— Подожди, всё равно не пойду. Хочу ответить на один твой вопрос, который ты задала ещё во втором классе. Помнишь?
— Я много задавала вопросов во всех классах. Разве можно столько помнить?
— Я отвечал на все, кроме того. Ты тогда спросила: «Я тебя обидела?» Конечно, нет. Если кто обидел, это не ты. Сейчас я бы тоже не хотел отвечать, но пришло время — если не я, на него ответит кто-то другой, а мне будет неприятно и стыдно за себя. Когда-то вечером ты спросила, где я живу. Вспомнила?
— Нет. Ну если неприятно, и сейчас не говори. Пойдём.
— Да нет. Почему? Послушай. С того дня я не был на нашей станции, не видел поездов и не слышал их гудков. Было это так. Всех нас пугала одна беда. Ты была в лесу, видела, какой там беспорядок? А мы переживали голод, болезни и многим было холодно, замерзали в постелях. Морозы закручивали такие гайки, птицы на лету мёрзли. На вокзале, куда ты меня зовёшь, есть магазин, туда иногда из города привозили хлеб. Чтобы получить по карточке свои четыреста граммов, надо было ежедневно, иногда сутки стоять в очереди. Находиться у магазина опасно, железнодорожные пути бомбили ежедневно, поезда проходили редко. Люди, которые ожидали, писали номерки на руках, и те, кто жили близко, уходили по домам, а другие, что далеко, прятались в окопе, вырытом в лесозащитной полосе. Если хлеб привозили, каждый по своему номеру выходил из укрытия, получал и уходил домой. Мама не появилась и на третьи сутки. Я оставил сестру одну и пошёл утром сменить её. Мне написали номер, мама ушла, пообещала вечером быть. Пошли несколько женщин. Чтобы не идти с пустыми руками, они задержались у вагонов, загруженных каменным углём. После выгрузки в уголках кое-что остаётся, можно собрать и согреть дома. За это не наказывали — это не являлось кражей. Угля понемногу набрали, уйти не успели. В это время появились сначала три истребителя, потом ещё три, потом ещё. Это я видел сам. Истребители расстреливали женщин, заходили по нескольку раз. За ними появились бомбардировщики, бомб бросили всего три, наверное куда-то спешили, улетели дальше. После их развлечений пострадало здание, несколько метров путей, а женщины, что ушли, не выжили ни одна. Среди них была мама.
— И их сразу, насмерть?
— Не знаю, может, кому-то можно было помочь, только из укрытия до вечера никого не выпустили. Приехали чинить пути, вечером оставил очередь. Какая-то женщина дала санки, маму привёз домой уже ночью. Пришли несколько соседей, сестра осталась с ними. Я ушёл ожидать хлеб. Много дней не приходил, всё-таки хлеб принёс. Её похоронили. Эти четыреста граммов легли на поминальный стол. Сестру взяли в детский дом, куда отправили — не знаю. Охотились за мной, но я проявил характер, сбежал из деревни. Долго жил в поле, в стогу. Волки не съели. В то время я был не съедобный и меня есть, всё равно что грызть обожжённый кирпич. Осенью меня нашли колхозники, отвели к Ефиму Тимофеевичу, он устроил в колхоз. Это было в сорок седьмом году, с тех пор живу с ними. Вот почему летом, раньше и зимой, не появляюсь в деревне. Теперь сама видишь, живу больше у вас, пока ты не знала. Теперь наверно изменишь взгляды. Такую компанию не очень уважают. Потому не ответил на вопрос, теперь — всё равно. Если не от меня, узнала бы от других. Сейчас, когда ты знаешь кто я, решай сама, а я пойду домой. Живу пока у Федоры Петровны. Девочки с бродягами не дружат.
— Сестру не пробовал искать? — после долгой паузы спросила Нина.
— Нет, отправили без меня. На улице, где мы жили, никто не видел, никто не знает.
Не выпуская руки, Нина долго молчала. В это время она не была похожей на девочку, которую Зарубин знал почти четыре года. Красивое, умное, серьёзное лицо, шевелящее губами, будто предопределяя судьбу, наконец улыбнулось:
— Ну и дурак же ты! Долго вынашивал тайны, наконец рассудил, с кем мне дружить, с кем нет. Пойдём, опоздаем. Деньги отдашь потом, когда взрослыми станем.
Андрей облегчённо вздохнул, будто в несколько пудов камень свалился с плеч. Она выбирает его, не брезгует грязью, неухоженностью и остаётся с ним, когда в классе можно присмотреть мальчика чище.
— Знала бы, какую задачу ты мне задала. Попросила бы прыгнуть с этого места, я бы не задумался. А как взять деньги у девочки?..
— Просто пойдём и всё. Деньги ты у меня брать не будешь, я возьму билет.
Зарубин попытался освободить руку, но сопротивление слабело.
— Хорошо, отпусти. Сам пойду.

Хмурый осенний день будто стал светлее, хотя густая облачная пелена так занавесила небо, будто день вовсе не начинался. На трёхчасовой сеанс успели с запасом. Взять билеты труда не составило. У вагона шныряли мальчишки да несколько взрослых женщин рассуждали о чём-то. Билеты контролёр дала у входа в вагон.
В салоне сидели десятка два подростков и женщин. Несколько минут спустя вспыхнул электрический свет. Андрей это уже видел в общежитии. Другие испуганно произнесли короткое «ой!» и, очевидно, привыкшие к керосиновому освещению, глаза долго оставались закрытыми. Вскоре свет погас. На белом экране замелькали буквы и отовсюду слышалось гудение читающих слова. Андрей едва успевал. Для него такое кино было разочарованием. Пытался несколько раз спросить: «Это и есть кино?» — но Нина была так увлечена чтением, что он не решался. Когда, наконец, вместо слов появились люди, впечатления изменились. Дети, да ещё с собачкой, двигались и разговаривали будто живые. Вопросов была уйма, но он сидел и молча смотрел на экран, ничего не понимая.
Просмотр доставил громадное удовольствие. По дороге домой они обсуждали действия детей. Обсуждение прекратилось за столом, когда сели выполнять школьное задание. Обычно после выполнения задания они чем-нибудь занимались. Сегодня Андрей заторопился к Федоре Петровне. Он не знал, но предчувствия подсказывали что-то нехорошее, что он видит её в последний раз.
За воротами взглянул в очищенное от облаков небо, густо усыпанное крупными яркими звёздами. В тихом безветренном вечера было что-то романтическое.
Метеориты также срываясь катились в бездну, оставляя фосфорические следы. Сегодня они особо часто падают, будто за селом.
«Чьи-то сразу две жизни оборвались», подумал Андрей. В этих случаях бабушка Федора всегда говорила крестясь: «Упокой, Господи, душу усопшего...». Она и сейчас так думает, если падает звезда. Значит, умирает тот человек, которому она принадлежит. В самом ли это деле или нет, вряд ли кому известно, но если бы было так, очевидно, на планете не осталось бы людей. Но и людей, и звёзд ещё много. С юга на север или наоборот, пролегла яркая полоса Млечного Пути. Этот путь Нина называет Чумацким шляхом. Только в одном этом пути триллионы звёзд, а дальше? Простым глазом не видно.
— Иди, Нина, я добегу. Завтра одевайся теплее, с утра будет морозно.
— Кто тебе сказал? Чувствуешь, как тепло! — возразила Нина.
— Чувствую. А видишь, какие звёзды улыбаются? Скоро луна взойдёт, к утру потянет прохладным северным ветерком, подморозит...
— А замечаешь, как часто падают?
— Конечно. Спокойной ночи. До завтра!
— До завтра, — услышал Андрей из-за калитки.

 

VI

Ночи спокойной не было, провёл её Зарубин в тревожном сне. Много раз просыпался, барахтался по постели словно на сковороде и всё время мерещилась отдаляющаяся Нина. Наконец, наверное уже к утру, глаза стали смыкаться, но самые не уловимые уху шорохи были слышны.
В соседней комнате раздавался мерный храп Федоры Петровны. В этом полусне стал сниться кошмарный сон: предатель Глушко, яростно скрежеща зубами, гонится за Ниной, еле спасавшейся бегством, совершенно выбившейся из сил. Глушко вот-вот настигнет, схватит её, маленькую и слабую, своими сильными руками. Надо помочь, но как? Он уже протянул длинную руку с железными пальцами, сейчас стиснет мёртвой хваткой... Нина бежала изо всех сил, звала его на помощь. Да он без этого знал, какие-то меры предпринять надо. Но сдвинуться с места не мог, ноги будто одеревенели, словно вросли в землю, не отрываются. Глушко уже схватил, её маленькая фигура билась как птица в когтях орла. Она кричала, Андрей по-прежнему бездействовал. Попытался закричать, язык приварился неизвестно к чему, вместо крика получился хрип, язык мешал. А Нина была уже далеко. Напрягшись изо всех сил, рванулся с места. Вместо «Нина!» выдавил наконец хриплый звук «а-а-а!..»
Испуганный собственным голосом, он открыл глаза. Храпа Федоры Петровны не слышно. «Неужели услышала крик?» — В комнате было темно. Вставать рано. Но и уснуть, как ни барахтался, не мог. Весь остаток ночи провёл в полусне, старался ни о чём не думать, успокоиться, утром идти к ней. И до утра просидел на досчатом диване у окна.
Залаяли собаки, подавая признаки скорой утренней зари. Где-то на краю села протяжно заголосил петух, в другом конце отозвался другой, хрипло и неуверенно поддержал третий — это протянул свой странный кудахтающий звук удивительный чудо-петух Федоры Петровны. У неё собралась не менее удивительная семья: старенькая бабушка, немолодая коза Зорька, пожилой кот и не менее молодой петух (если не пенсионер, то кандидат — это точно). Но как все пожилые, петух Федоры Петровны ошибается во времени только в рождественные праздники: люди не спят, почти до утра не пустеют улицы, после колядования празднуют, горят костры, играет музыка и на русской, и на украинской стороне. Играет, но не смешивается. У одних свои, у других свои игры. Петух, ещё не облысевший, с гладко причёсанными перьями, тоже не спит, хрипит себе да хрипит, а рассвета нет.
Сегодня Зарубин поверил мудрому крику, или хрипу. Неспеша оделся, вышел на улицу. Утренняя свежесть стряхнула остатки пройденной ночи, освежило вспухшее от бессоницы лицо. Ободрённый, он зашагал узкой деревенской улицей к реке. Ветра не было. Ясное небо по-вчерашнему мигало яркими, но уже начинающими бледнеть звёздами. Высохшую за лето траву посеребрил иней. Немного пощипывало пальцы рук. Заморозок для нормально одетых людей не чувствителен, но для него неприятный. Идя к берегу реки, Андрей чуть поёживался. Шёл неспеша, ожидая рассвета.
Выйдя на пустырь к реке, где не было домов, а утреннему ветерку было раздолье, он ускорил шаги. К мосту, разделяющему Россию с Украиной, идти километра три, но если спуститься вниз по реке к Сидашовой мельнице, расстояние можно сократить. У мельницы узкий, в три дощечки мост. Перейдя реку, оказываешься на лугу, а там рукой дотянуться до заветной хаты. Это расстояние Зарубин мчался бегом.
Небо быстро заволакивалось густой тучей, слабые лучи восходящего солнца не могли пробиться к земле. Утро начиналось пасмурным.
«Наверное, опять дождь пойдёт, — подумал Андрей, ускоряя бег. — Теперь она уже проснулась.»
Калитка ещё заперта, значит не выходили со двора. Перемахнув через штакетник — дощечки не успели успокоиться — он уже был на крыльце. Дверь тоже заперта.
Постучался. Прасковья Дмитриевна будто ждала, открыла незамедлительно.
— Тётя Паша, Нина проснулась?
— Спит ещё. Вчера сказала, что придёшь. Я не стала будить, пусть немного понежится. А ты чего такой бледный?
— Я ничего, нормально.
— А я подумала, не заболел ли? Нина вчера рассказала... Да чего ты стоишь, или, поднимай. Пора уже...
В своей кровати, подложив руку под щёку, девочка спокойно спала. Андрей, растерявшись, не решался дотронуться. Но мать просила разбудить, и он осторожно взял уголок одеяла. Потряс, не просыпается. Потряс сильнее — спит. Положил холодную руку на обнажённое плечо, Нина вскочила так быстро, что Андрей не успел моргнуть глазами. Она же, как ни в чём не бывало, поджав по-турецки ноги, ошарашенно смотрела на Зарубина.
— Что с тобой, ты не заболел? Вроде вчерашний, а на себя не похож, на тебе лица нет.
— Мать тоже самое спрашивала. Нет, не заболел.
— Вид у тебя неважный, на тебе будто всю ночь воду возили.
— Никто ничего на мне не возил. Быстро бежал. Часов нет, боялся опоздать.
— Знаешь, Андрей, не надо со мной хитрить. Я тебя изучила так, что чувствую, как ты дышишь. Кое-чему поучилась у тебя. Ты старался схитрить, я - разгадать. Давай, рассказывай, заливай о том, что на тебе во сне черти воду возили!
— Правда. Мне нечего рассказывать. Воду на мне не возили, а вот Глушко спать не дал...
Андрей рассказал всё, что снилось, обещал в кино больше не ходить, лучше дома почитать хорошую книгу.
— Плохо, — выслушав, сказала Нина.
— Что, плохой сон? — спросил Андрей.
— Сон хороший. Плохо то, что я, может быть, всего один раз попала в беду, а ты не смог защитить. Как будет дальше? Меня всегда надо защищать.
— Это же во сне, в самом деле. Из беды-то я тебя выручил. Вспомни, как мы с тобой разметали Ерина!
— Это было давно. А теперь понимаю, плохой мне достался кавалер.
Втайне Зарубин огорчился. Подумал уйти, но понял, этого ему не сделать. Если уйти сейчас, значит навсегда. Так он себя воспитал. Если просили из одного дома, шёл в другой, в первый не возвращался. Отсюда уйти не просто: он мгновенно вспомнил прошедшие совместные годы, как вошёл в её дом не гостем, а членом семьи, сколько съели за одним столом, из одной миски. И что ни говори, она тоже привыкла, цепляются друг за друга. Четвёртый год девочку обходит болезнь, с тех пор её избегает даже насморк.
Нина в точности расшифровала его мысли: «Не огорчайся, — сказала она. — Отдам навсегда тебе и руку, и сердце. Ты нравишься маме, она в людях разбирается, я ей верю. Последую её совету.»
— Правда?! — вырвалось у Андрея.
— Правда. Когда рассказала то, что узнала, она посоветовала не разлучаться. Ты один, я тоже. Правда, пока есть мама, но она не вечная.
— До того дня ещё далеко, можно подумать и передумать. Но я всё равно рад!
Нина с ловкостью кошки вскочила на ноги, схватила его за подмышки. Не успел он опомниться, как оказался на кровати. Подняли такой тарарам, что вошла мать. Одеяло, подушка и Нина были на полу, Андрей в носках, растерянный, по-боксёрски держа руки у бёдер, стоял на кровати. Едва вошла тётя Паша, он кувырком свалился с постели на пол. В тот момент Нина начала вставать. Угораздило же такое: так треснулись лбами, что у обоих из глаз искры посыпались. В испуге Нина схватилась за Андрея, оба повалились на пол, завёртываясь в одеяло. Прасковья Дмитриевна хотела прикрикнуть на детей, но очевидно вспомнила себя в детстве и, ухмыльнувшись, вышла из комнаты.
— Ну и накуролесили мы, давай убирать. Иначе влетит обоим...
— Дети! Идите завтракать, — раздался с кухни голос тёти Паши.
— Сейчас, мы только уберём, — отозвалась Нина.
Через несколько минут они втроём ели суп. Девочка, отрезая ломти хлеба от домашнего каравая, подкладывала Зарубину. Ему было неловко, старался быть умеренным, не показывать жадности.
— Ешь, — говорила тётя Паша. — Твоя жизнь впереди. Была она у вас несладкой, неизвестно какая дальше будет.
— Тётя Паша, я хорошего не жду. Привык к тяжёлой, не могу её представить лёгкой. У меня её не будет.
— Мам, он меня во сне видел, — вмешалась дочь.
— Это часто бывает, да и не удивительно. Вы вместе с давних пор, привыкли друг к другу, потому снишься. И долго будете один другому сниться.
— Ты расскажи, Андрей.
Зарубин ещё раз пересказал сон.
— Не хочется вас огорчать, но вы разлучитесь. Разлука будет долгой, но не бесконечной. Как далеко ни унёс Нину Глушко, вы снова сошлись. Если бы этого не было, вы потерялись бы навсегда. Мне отец твой так снится, только не могу к нему подойти. Значит, надежды на его жизнь нет. Снится с тех пор, как из Харькова получила похоронку. Сначала не верила, теперь уж все сроки прошли. А он всё снится...
— Может где живёт, домой нельзя, вот и снится.
— Не знаю. Если в плену, наверное нашёл бы возможность написать. Да ладно, от судьбы не уйдёшь. Давайте расходиться...
— Ну, там-то была война, а кто нас разлучит сейчас?
— Жизнь долга, загадочна и сложна. Сегодня прожил, завтра — не знаешь, как сложится.
Андрей смотрел на уже немолодое, но и не состарившееся, сохранившее юношеский румянец лицо Прасковьи Дмитриевны, на уверенные движения, сияющие былой молодостью глаза. Её стройная фигура с выпуклой красивой грудью ещё ни одного охотника заставляли приковывать взгляд. Но, сколько Андрей знаком с семьёй Ткаченко, не видел и ни от кого не слышал, чтобы она была с кем-то связана. Ради своей единственной дочери она решила пожертвовать самыми дорогими годами жазни. Решила быть верной первой, незабываемой любви.
— Нин, а твоя мать красивая, — заметил Андрей по дороге в школу.
— Очень красивая и добрая, — согласилась Нина. — Чувствуешь, холодно стало?
— Конечно, чувствую. Я вчера предупреждал. Когда шёл к вам, трава была покрыта инеем, сейчас нет, а всё-таки неприятно.
Туча, покрывшая небо, тоже стала другой.
«Наверное, день будет солнечным.»

 

VII

Едва высветились кинжально-острые лучи, за горой, в лощинах и вдоль реки заклубился белый пар. А когда входили в школьный сад, расположенный в нескольких десятках метрах от моста, туман поредел, стал медленно подниматься вверх, разрывая густые облака. Постепенно небо очистилось.
Неяркое солнце чаще стало просвечиваться сквозь рваные облака. Понемногу прогревалась земля и её обитатели.
День прошёл без приключений, по-летнему тёплый, по-весеннему солнечный. После занятий Андрей решил навестить колхозных друзей, пошёл на животноводческую ферму. Его ещё помнили непоседы телята, среди которых долго бродил здороваясь чуть не за уши. Отправился к лошадям, где его тоже с нетерпением ждали: отличался своими особенностями Аполлон, сопровождая посетителя, ни не шаг не отставал от Андрея. Не отстал и тогда, когда съёл полковриги хлеба, обильного посыпанного солью.
К вечеру Андрей как обычно зажал в руке дюжину уздечек, повёл коней к реке. Неожиданно столкнулись с Ниной.
— Куда ты их тащишь? Никак решил прокатиться! — заговорила Нина.
— Да нет, попьём воды, прогуляемся и пойдём по домам.
— Можно мне прокатиться? Дай Аполлона.
— Он не осёдлан, убьёт.
— Не убьёт. Мы с ним договоримся.
— Как, Аполллон, не убьёшь?
Конь будто понял, а может понял, что от него хотят, фыркнул, отрицательно замотал головой, принялся скрести копытом землю.
— Он согласен, — протягивая уздечку, сказал Андрей.
Нина сбросила с плеч коромысла с наполненными водой вёдрами, вскочила на спину коня. Без понуканий он неспеша прошёлся по лугу, будто проверяя седока — перешёл на рысь. С рыси рванулся галопом, а через минуту был так далеко, что Нина казалась игрушечным оловянным солдатиком. Прошло с полчаса, когда конь, возбуждённый, но по-детски радостный, возвратил всадника.
— Ой, Андрей, какой он умный! Я даже не понукала, сам выбирал дорогу, где надо бежать рысью, переходил в галоп, а под гору шёл шагом. Таких коней я не встречала. Можно, я ещё покатаюсь?
— Только сильно не гоняй, иначе мне влетит.
— Не буду. Он такой понятливый, сам решит, как ему распределиться.
Последние слова долетали уже издалека.
Не чувствуя ноши, Аполлон носил девочку по лугу, а Зарубин от нечего делать, пока паслись кони, легко поднял коромысла с вёдрами на плечи. Сделал несколько шагов, вёдра раскачались, вода заплескалась во все стороны, через некоторое время осталось по полведра. Шатающийся в такт вёдер, поставил на траву.
«Как она справляется? Оказывается, и это не всем доступно — носить на плечах воду. Всё равно интересно... Наши бабы всё могут.»
Нина прискакала довольная. Доволен прогулкой Аполлон.
— Пусти его, пусть попасётся. Потом свожу к реке, разогретого поить нельзя.
На утро густые облака вновь окутали небо. Утро не отличалось от вчерашнего: так же не было конца облакам, так же в реке бежала вода, переливаясь из Дона в Оскол, так же шумно по школьному двору носились ребятишки и так же чётко выполняли требования учителей.
Выйдя из-за угла во двор, Андрей с Ниной заметили во дворе перемену, было что-то необычное, скорбное... Недоброе предчувствие сковало сердце Зарубина.
— Что бы это могло быть, к чему затея? — спросил Нину Андрей.
— Не знаю. Линейка объявляется к какому-нибудь празднику. Вчера ничего не говорили. Пойдём в класс, узнаем, — предложила Нина.
— Попробуем узнать у ребят, — возразил Андрей.
— Нет, лучше в класс...
Посреди овального круга полосы, или беговой дорожки, покрыт красным покрывалом стол, у стола, как в сказке «Двенадцать месяцев», стояли учителя всех классов. Среди множества педагогов также, что редко бывало, были Семён Тихонович, директор школы, и Павел Сергеевич, завуч.
— Ну, идём же! — позвала Нина остолбеневшего Андрея. — Оставим портфели, может там узнаем.
Едва вошли в класс, Мария Денисовна велела быстро выйти на улицу.
— ... сейчас начинаем школьное собрание, объявят что-то важное, — сказала она вошедшим.
Класс был пустой, даже дежурного не было.
На улице будто потеплело, даже стало жарко. Сердце Андрея билось, словно молот, готовое пробить единственное препятствие — тонкую стенку ткани, вырваться наружу. Учеников построили вокруг стола разорванным прямоугольником, похожим на букву "С", только углы острые. Девочек как всегда отделили, они всегда были на заднем плане. Полистав бумаги, Семён Тихонович начал короткую, но прожигающую душу речь. Прожигающую не потому, что была пламенной, а потому, что сбылись пророческие слова тёти Паши. В этих словах предвещалась долгая разлука — не только с Ниной, но и со школьными товарищами, с учителями.
— Дорогие учащиеся, воспитанники нашей школы... — начал он, но тут затрубил горнист, от дверей школы отделилось и заколыхалось алое полотнище школьного знамени. Знаменосец поднёс знамя к столу, горн умолк.
— Дети! — продолжил Семён Тихонович: — До сегодняшнего дня мы жили и учились по одним учебникам, были у нас общие правила, вместе делили радости и невзгоды, которые творили сами, радовались урожаю на школьной грядке, радовались хорошей оценке и огорчали всех неудачи. Было это связано с нашими учебниками, они направляли нас в колею жизни. Научились беречь время. Чтобы быть кратким, объявляю следующее. Нам надлежит набрать пятьдесят человек, хорошо бы добровольцев, для обучения в другой школе. Там те, кто пойдёт, приобретут не только образование, но и хорошую профессию. Выпускники фабрично-заводских училищ примут участие в производстве машин, возведут новые заводы, фабрики, города. Желающих отправим сегодня. Понимаю, вам нелегко принять решение без согласия родителей, потому обосновываю на добровольцах. Почему всё так спешно организовалось, объяснить не могу. Школы, объявившие набор, называются сокращённо «ФЗО», срок обучения два года, после окончания должны будете работать три года на распределительных участках. Желающие, выйдите к столу. Можно девочкам.
В разорванном прямоугольнике никто не пошевелился, воцарилась гробовая тишина. За километр можно было услышать пролетающего комара. Молчание длилось очень долго, ноги у всех будто вросли в землю.
— Было бы на уроках так тихо, — сказала Нина Семёновна, учительница истории.
Андрей с каждой минутой ощущал, как учащается биение сердца. Теперь он знал, откуда возникли тяжёлые ощущения.
«Кто, если не я? — спросил себя, делая шаг вперёд, — сколько можно висеть на шее колхоза?» — сделал ещё несколько шагов и остановился. — «Что я делаю?» — в нерешительности оглянулся назад, понял, возвращаться поздно, да и не в его характере. Через минуту или меньше, стоял у стола, устремив глава в ровно выстроенные шеренги. Напрасно. Нины не видно. Что он ищет? Поддержки ли, осуждения, сочувствий или одобрения? Глаза застилал туман, будто нырнул в воду и плыл с открытыми глазами. Долго стоял в одиночестве, спазмы давили горло, во рту пересохло, не чувствовал под ногами опоры.
— Почему несмело? Смелее, ребята! — слышались словно из бочки, которая стояла у Федоры Петровны под стрехой, слова Семёна Тихоновича.
«Куда она спряталась...» — мысленно говорил Зарубин, хотя никуда ещё не уехал, но чувствовал такое одиночество, будто никогда не жил среди этих людей. Глаза наполнились влагой, одна из них отяжелела, сорвалась с ресниц, грохнулась в сухую траву, чуть не оглушила Андрея. Скорчившийся коричневый листок лебеды, на который упала капелька, вздрогнул, будто очнулся от спячки, выпрямившись разбрызгал в стороны изумрудные пылинки и снова успокоился, занял прежнее, исходное сонное положение.
«Вот и моя биография.» — В памяти промелькнула вся его жизнь, словно солнечный лучик, на миг показавшийся из разорванных облаков. Надолго в этот день затянулось начало уроков. Группу из двух сменных занятий кое-как сколотили из тех, кто учился через пень-колоду и неисправимых подростков, от них везде почему-то стараются избавиться. Секретарём был составлен в четырёх экземплярах список, один экземпляр вручён председателю сельского совета Кузьме Петровичу Чернову, подошедшему в разгар собрания, другие три — секретарю партийной организации колхоза, который будет временно сопровождать группу, перечисленную пофамильно.
— Названные учащиеся могут взять учебники, разойтись по домам, на сборы времени нет. Всем рекомендую иметь запас питания на трое суток, мыло, полотенце и сменное бельё. К шестнадцати часам, без опоздания, соберёмся здесь, в школе, с вещами. Мы вас проводим торжественно, с оркестром, а теперь желаем вам счастливого пути, удач и прошу, не подведите школу, своих педагогов и своих родителей.
Будто гром гремели слова Семёна Тихоновича. Андрей поспешил в класс взять учебники, хотя они ему были уже не нужны, хотелось проститься с Ниной, но в классе её не было. Как чуждо и пусто казалось без неё в помещении. Зарубин пулей вылетел на улицу, но там никого уже не было, последние двое несли с площади стол. За спиной раздался мелодичный звон — это последний звонок Зарубина в его школе. Не найдя Нину, ушёл со двора не в лучшем расположении духа. Куда идти не знал. К Федоре Петровне? Расстроить постеснялся, она без того расстроена, два дня прошло как с пастбища не вернулась её Зорька. Не зайти ли к Ефиму Тимофеевичу проститься? Идти куда-либо передумал, кто ему рад? Он долго шёл берегом реки против течения, в отлогом месте сошёл в камышовые заросли, по ту сторону, как раз напротив, на небольшой площадке, когда-то они загорали с Ниной. Теперь сидел один, у самой воды открыл портфель.
«Вот и вырос. Вчера был маленьким, сегодня в добрый путь сказать некому.»
Глаза наполнились слезами, через некоторое время они полились, будто прорвалась от напора воды плотина, они лились падая с щёк на полени и в покрытую мхом прибрежную почву. Андрей удерживать поток не старался, здесь никто не увидит, не высмеет, можно дать волю чувствам. Когда просохли глаза, достал из портфеля учебники, толстую общую тетрадь засунул под рубашку запазуху, карандаши сунул в карман телогрейки, учебники один за другим опустил в русло реки.
«Много воды унесёшь, пока вновь увидемся. Сохрани моё ушедшее детство до новой встречи, а сейчас — до свидания, нащ великий тихий Дон. Говорят, побывавшие у моря и хотевшие вернуться вновь, бросают серебряные монеты. Я оставляю тебе только это, больше ничего нет.»
Последним поплыл, набираясь водой будто через открытый кингстон, медленно погружаясь, портфель, открытая крышка которого после полного погружения на мгновение показалась на поверхности и скрылась навсегда в водной пучине. Андрей встал, времени было немного, но в школу идти ещё рано.
«Должно быть, она теперь дома. С кем-то завтра сядет за парту. Может, моё место заняли уже сегодня. Пойду узнаю, с кем теперь будет собирать листья.»
Зарубин шёл теперь по течению до мостика, по которому шёл утром. На двери дома висел большой чёрный замок. С минуту постоял на крылечке, решил идти в школу. Классы сегодня все пустые, по случаю торжественных проводов занятия второй смены отменены. Двери и стены отозвались глухим молчанием, молчали портреты, смотрящие со стен в пустоту коридора.
Усталости не было, хотелось есть, чего-нибудь, только бы поесть. Сильная слабость заставила сесть у раздевалки прямо на пол, так он раньше боролся с голодом, когда задерживался обед, садился у колеса своего ХТЗ и усыпал, делал на полтора-два часа отдых и просыпался сытым, через несколько минут уснул у раздевалки. Время спящего никакой мерой не измерить, мало ли или много находился в положении летаргии — не знал, снилась опять Нина, только теперь собирала в дорогу его, Андрея Зарубина. Всё уже было готово, все вещи, перечисленные Семёном Тихоновичем, уложены в какой-то мешок, на него само собой не обращалось внимания.
— Ну вот, этого тебе хватит, простимся и мы, — говорила Нина, когда подошла, чтобы обнять. Ему стало жарко, с трудом открылись глаза, ещё смутное зрение различило контуры Марии Денисовны.
— Вставай, — говорила она. — Уже все собрались.
Мария Денисовна теребила за выгоревший чуб, не могла разбудить. Андрей вспомнил наконец, что он куда-то должен ехать, а перед тем найти непоседу девчонку, выругать за то, что спряталась, но и на этот раз среди собравшихся её нет. На поиски времени не было, улица постепенно темнела, через несколько минут станет так темно, что самая ночная птица ничего не увидит. На станцию шли той, известной нам дорогой, по которой неоднократно ходили в школу и обратно, а совсем недавно в кино. Обычная дорога, ещё вчера не привлекавшая внимание, сегодня рассматривалась словно впервые, будто ничего не изменилось, а было всё ново. Всё, что видел, запоминал так, как видит сейчас. С севера тянуло холодком, нахрапывал мелкий дождик, стоять на улице холодно, среди провожающих, а их в три раза больше, чем отъезжающих, её тоже не было. Галдёж, напутствия, наставления родителей не унимались. Было уже совсем темно, отъезжающие с мешками, узлами, чемоданами огромных размеров, чуть не сундуками заполняли места в вагонах товарно-грузового поезда. Понял, что своего провожающего не дождаться, решительно поставил ногу на деревянную подножку, одним прыжком оказался в вагоне. Там тепло, топится печка, можно согреться и дождаться последней минуты, чтобы покинуть маленькую железнодорожную станцию. Подобрал место на втором ярусе, лёг, уткнувшись носом в рукав телогрейки, вновь во второй раз изливал свою горечь. Зарубину не за то было обидно, что уезжает от своих земляков, никто его не неволил, если бы захотел, он бы остался в школе, но пошёл совершенно добровольно. Обида мучила та, что всем казался чужим, никто не обратил внимания, не дал напутствия, не пожелал доброго пути, кому какое до него дело, вернётся он сюда или нет, мало кого заботит. Неизвестно, сколько бы это продолжалось, вскоре почувствовал под собой лёгкий толчок, скрежет, зашипели тормоза — это зацепили паровоз. Спустя немного времени, под вагоном вновь что-то заскрежетало, захрипело, новый толчок сильнее прежнего, лёгкое покачивание вагона, умолкающие отходящие вдаль голоса: «Гриша, пиши, хоть по несколько строчек», — услышал отдаляющийся голос Зарубин, поднял голову, увидел в прорезь открытой двери проплывающий кирпичный домик.
«Моя первая станция», — мысленно произнёс осушивая глаза, соскочил с деревянной полки в виде нар, протолкался к самой двери, но домик был уже далеко позади. Повернув голову в сторону вокзала, в лучах электрических ламп, освещающих платформу, Андрей увидел бегущую почти рядом с вагоном девочку с белым узелком в руке, в белом шерстяном платке, в сером с чёрным воротничком пальто чуть выше колен, размахивающую свободной рукой. Она что-то кричала, но Андрей не слышал.


Книга первая, часть 5 >>>