<<<

Даниил Андреев

  <<<

Глава двенадцатая поэтического ансамбля
«РУССКИЕ БОГИ»

 

ГИБЕЛЬ ГРОЗНОГО

Поэма

 



Пролог. ПОСМЕРТЬЕ ИВАНА III

Гроб выстеливается пурпуровым аксамитом — Почесть царская отходящему к небеси, И в грядущее вычеканивается по плитам: "Князь великий и самодержец всея Руси". Гул восстания усыпальницу не расколет, Не расскажет об изнасилованной земле, Только рокоты святоотческих колоколен Будут медленно перекатываться в Кремле. Но дотеплятся по соборам сорокоусты, Дорыдают заупокойные голоса, И разверзнутся — всеохватывающе и тускло — Дали рыжие и чугунные небеса. И встаёт он — и непомерный, и непохожий, Кровью царствования вскормленный исполин, Заложивший неколебимейшее из подножий Уицраорам приближающихся годин. Он другую, ещё невидимую нам глыбу Поднимает на богатырские рамена, Он несёт её к уготованному изгибу Мощной крепости, что под Русью возведена. И он видит в нечеловеческие зерцала, Из страдалища в нашу русскую вышину: Вот, гигантское овеществление замерцало, Покрывающее родительскую страну. И усилием тысячеруким, тысячеглавым, В человечестве, содрогнувшемся от грозы, Камни медленно созидающейся державы Опускаются в предназначенные пазы. 1950

Часть первая. ПОДМЕНА

1 Помнит Русь века многометельные; Но ветрами бедствий, зол и вин К ней вторгались бури запредельные Так открыто — только сквозь один. В веке том нет ясного луча, Дым пожаров небо заволок, И смотри: двоится, трепеща, Летописный выкованный слог. 2 Чуть свернёшь, покинув тропы торные, К откровенью Смуты — и на миг Будто злое зелье наговорное Обожжёт из кубка древних книг. Кто чертил, тоскуя и крестясь, Этих строгих строк полуустав, И зачем таинственная вязь Замолкает, недорассказав? 3 Не узнаешь о смиренном имени, Не найдёшь следов в календаре, Только вспомнишь стих о вещем Пимене В хмуром Чудовом монастыре. И пройдут, личинами разрух Кровь потомков в жилах леденя, Силы те, что опаляли дух Языками адского огня. 4 Не застыл для нас громадой бронзовой, Не предстал, как памятник добра, Этот век — от Иоанна Грозного И до Аввакумова костра. Но досель Россия только раз Взор во взор вперяла, задрожав, Духам тем, что движут судьбы рас, Взлёт культур и мерный ход держав. 5 Где начало? Сможем ли прозреть его В заунывных песнях нищеты? В орлей думе Иоанна Третьего? В скопидомстве зорком Калиты?.. Нет начала! Только тяжкий ход, Вязких троп ухабистый сувой, Только медленный, из рода в род, Крестный путь к задаче мировой: 6 Раздвигать границ заслоны ржавые На Урал, на Каспий, на Югру, Бросить жизни великодержавию, Как швыряют с маху зернь в игру; Покорить для будущих забав Лесовую ширь материка, Где пока — лишь шум поёмных трав Да медвежья поступь казака. 7 Демиург, что ради света Отчего Нас творил веками с высоты — В ком он, где? Черты другого зодчего Проступали сквозь его черты. Не предстательствуя, не целя, Заглушая истинную весть, Хмурил он крутую бровь Кремля И лелеял только то, что есть: 8 То, что есть — и то, что до Помория Прошумело словом "Третий Рим", Для чего под вьюгами истории И поднесь таинственно горим. Но слилась в надменном слове том Искони в нас дремлющая цель С сатанинской ложью о благом Самодержце градов и земель. 9 Пусть мыслитель из столетий будущих Обернувшись, глянет на Москву — Третий Рим в парче, в охабнях, рубищах, С дымной мглой видений наяву, И наукой, незнакомой нам, Мир былой разъемлет на слои, Прочертив по древним временам Магистрали новые свои; 10 Обоймёт строительство вседневное, Бурных будней пенный океан — От светлиц с светланами-царевнами До степей, где свищет ятаган; Уяснит наш медленный рассвет И укажет, в ком и отчего Сквозь народ наш волил Яросвет, В ком и как — соперники его. 11 Он укажет потайные признаки Этих воль — в делах и в словесех, В буре чувств, умчавшейся как призраки, Но когда-то явственной для всех; Он научит видеть сквозь клубы Исторического бытия Гнев чудовищ, ставших на дыбы, И премудрость ангельского Я. 12 Но метаться средь горящих образов Осуждён художник и поэт: Нет стиху в сердцах отзыва доброго, Если он пожаром не согрет; Если воля мастера-творца Власти образов не вручена, Если утлый разум гордеца Исчерпать их силится до дна. 13 Тщетно пробует фантасмагорию Он вместить в трёхмерно-сжатый стих, Ропот волн в морях метаистории Отразить бряцаньем строк своих. В бурю света ввергнут и слепим, Он немеет перед мощью той, И бушуют образы над ним, Над его словесною тщетой. 14 Предаю мой стих обуреваемый Вашей чудной воле до конца; Трепеща, рассудок омываю мой В вихре золота и багреца. Отрекаюсь — ваш безмерный сонм Низводить в размеренный чертёж, Вы, о ком клокочущий мой сон Ни в каких сказаньях не прочтёшь! 15 Иль не верю вам? ищу награду ли?.. О, любых блужданий боль и тьму Ради мига вашей райской радуги, Как тяготы искуса, приму! Уже сердце испепелено В чёрный уголь пламенем судьбы, И достойным сделалось оно Для священной вашей ворожбы. 16 Вот, спускаюсь, через грусть кромешную, Вглубь, по творческому ведовству, В многострастную, и многогрешную, И юродствующую Москву. И мерцают, светятся в стихе Очи прадедов за вечной тьмой — Жизнь тех душ в метаньи и в грехе, — Незапамятнейший опыт мой... 17 ...Зла, как волк, над градом ночь безлунная. По дворам — собачьих свор галдёж. Эка тьма! Везде болты чугунные, И от дома к дому не пройдёшь. По Кремлю, где лужи невпролаз, Как слепые бродят сторожа, И заклятьем кажется их глас Против мрака, — бунта, — грабежа. 18 Круговой повтор моленья ровного — Помощь силам, скрытым в естестве: — ...Сна безбурного... и безгреховного. Молим Спаса... матушке Москве... — От застав, лучами, по стране, В чернотроп, в чаробы, в пустыри Гаснет голос о безгрешном сне Костроме... Воронежу... Твери... 19 Ночь в исходе. Колокол к заутрене Забренчал у Спаса-на-Бору. Во дворце — застойный сумрак внутренний, Свечи... вздохи... шорох по ковру. Ветер. Ширь. На глыбах серых льдин Чуть заметный отсвет багреца... А уж он спускается один Ступенями Красного Крыльца. 20 Хмурый отрок. Взор волчонка. Зарево Из-под cтрешен стрельчатого лба. Именуют пышно "Государь" его, А на деле травят, как раба. И никто не хочет знать, что он Будет Божьим пастырем Руси, Что над ним таинственно зажжён Чей-то взор, как Веспер в небеси!.. 21 С детских лет — язвящий зов владычества, Сжатых чувств шипы и острия; Жгучий сплав варяжского язычества С византийской верой: Бог и Я. Эта вера твёрже всех кремней. Эта мысль остра, как лезвеё. В лихолетье отроческих дней Он точил над книгами её. 22 Шаг ещё — и за речной излукою, Сине-алым маревом замглён, Спящий мир шатров, шеломов, луковиц Тихо встал на красный небосклон. Это место он любил всегда. Здесь так ласков ветер к голове, И — любовь ли, нежность, теплота, То ли злоба знойная к Москве?.. 23 Встал. Глядит. А уж вдали, по слободам, Залились хвалой колокола, Окоём поплыл гудящим ободом, Купола плывут на купола, Голоса сливаются над ним От застав, монастырей, звонниц; Ни один из них не различим В этой стае медногласых птиц; 24 Будто мерным взмахом глыбы золота В горнах неба ангелы куют, И, от глыб отторгнуты, отколоты, Волны звуков мчатся и поют, В каждый терем, в каждую корчму, Сквозь зубцы несутся напролом, — То ему, ему, ему, ему! Указующий судьбу псалом! 25 Да, он знает, помнит до рождения, Этих дум ни с кем не разделя, Солнце Мира в мощном прохождении Над венцом Небесного Кремля. Он — оттуда! Он — один из тех, Кто играл там мальчиком в саду, Слыша в кущах серебристый смех, И о нём тоскует, как в бреду!.. 26 Тех святынь заоблачное зодчество — Первообраз башням и церквам; Русским душам грезятся пророчества О пресветлых праведниках там. Некто грозный, как небесный свод, Вскинув длань с трикирием светил, На схожденье вниз, в круговорот Дольних бурь, его благословил. 27 О, попы ли тёмные, бояре ли Смеют знать, какие словеса В его дух, как молния, ударили, А затем целили, как роса?! Что поймут они перед лицом Сына неба, если с вышины Он сошёл — стать пастырем, отцом, Святодержцем утренней страны? 28 Он научит! Письмена небесные Впишет он в кромешные сердца! Он поднимет сонмы душ безвестные До сиянья Отчего лица! Он любовь, смиренье, лепоту, Божью правду водворит везде, Чтоб весь мир взирал на землю ту, Светлотой подобную звезде!.. 29 Звон умолк. Уже ливанским ладаном, Плавным пеньем дышат алтари; Замерцали в цатах над окладами Изумруды, лалы, янтари. И плывёт широкое "Аминь", Омывая медленной волной Всенароднейшую из святынь — Белый храм над юною Москвой. 30 Мимо нищих, никнущих на паперти, Он идёт, как кесарь, не спеша. Там безбурным взором Богоматери Да омоется его душа! Встал на клирос, жестом строг и скуп, Только судорогой бровь свело, Да кривится прорезь жарких губ, Как в падучей: больно и светло. 31 Да, так было. Пусть в угрюмых хрониках Речь о том невнятна и глуха. Друг, в дорогу! Осторожно тронем-ка Ток столетий чашею стиха, Зачерпнём духовную струю — Скрытый бред той царственной души, И наполним ею медь мою — Этих строф тяжёлые ковши. 32 Пусть не знает зоркая история Тайн глубинных страшного царя: Понял их во внутреннем притворе я, С многокрылым Гостем говоря. Я прочёл, как вплавились они В цепь народных гроз и катастроф, — В те, безумьем меченные дни Столкновенья сорока миров. 33 Эту зрелость я обрёл в огне мою, Эта память грозная свежа, Лишь об этом скорбною поэмою Повествую, плача и дрожа. Не суди ж за странную тоску, За тугой, за медленный язык: Больно, друг, глядеть в глаза клинку Мчащихся, как ураган, владык! 34 Созерцать, как длилось их внедрение В тех, кем славен северный престол, В их сердца, в их разум, слух и зрение, В их деянья, в смену благ и зол; Как вослед высокому творцу, Утаив и цель свою, и лик, Проникал в них и спешил к венцу Провиденья недруг и двойник.

Часть вторая. ОТСТУПНИЧЕСТВО

1 Век вздымался. Истовым усердием Воздвигался властный Домострой, Увенчав стяжанье милосердием, А суровство — пышной лепотой. Вникни, стих мой, в этот грузный труд, С беспристрастной чёткостью впиши, Как ковал Ковач тугой сосуд Для народной веющей души. 2 Не размыла плещущая Азия, Не затмила гордая латынь Блеск, державность и благообразие Этих душных варварских святынь. Чтоб, меж изб, сияли с высоты Куполов златые пламена, Как блестят нательные кресты Сквозь прорехи нищего рядна. 3 Благостройных служб великолепие К солнцу Троицы поднимало взор, Так любивший плыть по дикостепию И по глади дремлющих озёр. У кого ж казацкая душа, Кто с падорой вольной обручён — Правь струги по волнам Иртыша! Шли царю ясак свой да поклон! 4 Оцепляй надёжной оторочиной, Тыном злых острогов обнеси Тех, кто был великокняжьей вотчиной, Кто подпал царю всея Руси. Чтоб не дрогнул богоносный град Под ветрами чужеверных стран; Чтоб, распахивая створы врат, Не ворвался свищущий буран! 5 Век вздымался. Уж десница ханская Меч былой не вырвет из ножон: Боевой страдою астраханскою Всенародный подвиг завершён. Соль победы — горше всех солей; Благо мощи — горше злого зла... И по жилам царства тяжелей Кровь насыщенная потекла. 6 Уже тесно в праведности, в древности, В духоте бревенчатых твердынь; Просит жертв Молох великой ревности, Лишь себе глаголющий "аминь". Сталью скреп бряцая вперебой, Скрежеща от взмахов и рывков, Тяжко двинулась сама собой Глыба царства колеёй веков. 7 Кремль притих. Чуть плещется вполголоса Говор шней, юродов да старух, Ропот смутный босоты да голости, — По Руси шатающийся дух. Всё о том, что будто бы Москва Брошена ветрам на произвол, Обескровлена, полужива От боярских козней да крамол. 8 Вероломства их и лжепокорности Не стерпел кротчайший из царей: Трон и град он бросил ради горницы В самом верном из монастырей. Он, чьей славой свергнута Казань! Он, чья ласка для Руси — как мёд! Он, о ком народная сказань До суда Христова не замрёт!.. 9 Шевелись, Москва тысячерукая, На боярство ненависть ощерь: Царь Иван единой был порукою, Что в геенну сброшен ярый зверь: Зверь усобиц, что из рода в род Открывал врата для татарвы, Злая Велга, смрадом чьим несёт С преисподней сквозь земные рвы!.. 10 И смятенье, горшее чем ненависть, По боярским крадётся дворам, Всё шепча, что тайная отмена есть Плах и дыб — всем татям и ворам. Ох, и встанут — хуже всех татар! Уж и хлынут — с нор да с кабаков! Шевельнут побоище-пожар, Небывалый от века веков! 11 Вверх и вниз в колдобах переваливая, Колымаги тронулись вдогон: Беглеца, покорствуя, умаливать, Возвращать строптивого на трон. И вступают, ненависть тая, Под нахмурье монастырских плит Думные бояре да князья, А с князьями — сам митрополит. 12 Но принять послушных не торопится В золотой моленной Иоанн. Жарко печь узорчатая топится, За окном — промозглость да туман, И покалывающая дрожь Всё до внутренностей леденит, И не греет, с цветом плахи схож, Тускло-красный, мягкий аксамит. 13 Скоро месяц — стужей, огневицею Кто-то мучит исподволь его, — Неочерченное, смутнолицее, Необъемлемое существо; Жжёт как жало, рыскает как рысь, Бьёт как билом, вздыбливает сны И доводит яростную мысль До конца духовной крутизны. 14 Странно, да, — но это — тот, кто в юности Как архангел пестовал царя, Алконостами да гамаюнами Дни боярских козней озаря; Кто в деяньях милостыней цвёл, Кто шептал о святости в тиши, Кто любовь Анастасии ввёл, Как весну, в снега его души. 15 Чуть взглянул тогда он в очи нежные — Дух взыграл, шепча уму: она! — Вспомнил небо, храмы белоснежные, Мир иной, иные времена, Её смех в серебряных садах И того — с трикирием светил — Кто на жизнь вот здесь, в глухих мирах, Так сурово их благословил, 16 Плоть и мысль обоживая заживо В думах, бранях, подвигах, посте, Сквозь глаза кристальные Адашева Он порою видел дали те. Но когда в Казанскую мечеть Православье ринулось сквозь брешь, Этот дух, под жёсткий лязг мечей В сердце русских взвыл, как демон: — Режь! 17 Он уму предстал двуликим Янусом. Он твердил — то "строй!", то — "сокруши!" Он с неистовствами окаянными Слить научит свет и честь души. Он любую пропасть, кручу, дно Осенит двоящимся крестом... Нет, не "он" — могучее оно В том глаголе и в наитьи том! 18 Иль, быть может, двух взаимоборющих, Двух, сплетённых скорбною судьбой, Ни в церквах, ни в пиршественных сборищах Не сумел понять он над собой? Оба вместе — властны, как судья, Неумолчны, как веретено... И он гасит крошечное "я" В роковом, в чудовищном "оно". 19 А оно, вращаясь и безумствуя, Багровеет, пухнет до небес; Сам Давид не знал бы, многодумствуя, Кто в сем вихре: ангел или бес? Только ясно, что его предел — Грани царства именем МОСКВА, Что он жаждет богатырских дел, Расширенья, мощи, торжества! 20 Ну, так что ж? Да будет так! Урманные На закат, на север, на восток Ждут леса и дебри басурманные, Чтоб Господь их Русью обволок. Уж Литва смиряет буйный стан, С башен сбиты ляшские гербы, И отпрянул конь магометан Перед Русью, вставшей на дыбы. 21 Только здесь, в пределах царства отчего, Что ни шаг — то лжец и лицедей; Алчут рушить светлый замысл зодчего Ради мерзкой самости своей! Он теперь их бросил. Он сердца Тьмой свободы насмерть ужаснул. Пусть народ постигнет до конца: С кем — Господь, а с кем — Веельзевул! 22 Только б дали воротиться... Плевелы Истребит вконец он на корню; Всю крамолу Рюрикова племени Он предаст застенку и огню. Он боярство сделает травой, Что горит без ропота, без слов... А, пришли с повинной головой? Он готов. Пусть внидут! — Он готов. 23 И они вступили, — обречённые, Умоляя, веря, лепеча, Глядя снизу в очи омрачённые Вседержителя и палача. Он ли то?.. Как жёлтые клещи, Только пальцы ходят ходуном... Так глядит на путника в ночи Голый остов выжженных хором. 24 Господи! Чему же попустил еси Довершиться в царском естестве? Ранней вестью старческой остылости Волос пал на острой голове, И от жёлтых ястребиных глаз Вниз легли две чёрных борозды, Всему миру зримы напоказ Сквозь охлопья жухлой бороды. 25 Лишь коричневатое свечение Излучалось от пустынных черт... Знать не мог столь жгучего мучения Ни монах, ни ратники, ни смерд. Что в нем? кто?.. Прокравшийся к нутру, Что за недруг дух его томит?.. И невольно к красному ковру Опустил глаза митрополит. 26 Вижу сам коричневую ауру, Слышу там, в пластах земных годин, Что окрепло царство уицраора И жирел над Русью он один. Необъемлем мудростью людей, Для очей плотских необозрим, Воплощался он, как чародей, В искажающийся Третий Рим. 27 Так избрал он жертвой и орудием, Так внедрился в дух и мысль того, Кто не нашим — вышним правосудием Послан был в людское естество, — Браздодержец русских мириад, Их защитник, вождь и родомысл, Направляющий подъём и спад Великороссийских коромысл. 28 О, я знаю: похвалу историка Не стяжает стих мой никогда. Бред, мечта, фантастика, риторика — Кто посмеет им ответить "да"? Но таков своеобычный рок Темнокрылых дум о старине, Странных дум, седых, как пыль дорог, Но принадлежащих только мне. 29 Пусть другие о столетьях канувших Повествуют с мерной простотой, Или песней, трогающей за душу, Намекнут о жизни прожитой. Я бы тоже пел о них, когда б Не был с детства — весь, от глаз до рук — Странной вести неподкупный раб, Странной власти неизменный друг. 30 Моё знанье сказке уподоблено И недоказуемо, как миф; Что в веках случайно и раздроблено, Слито здесь в один иероглиф. Хочешь — верь, а хочешь — навсегда Эту книгу жгучую отбрось, Ибо в мир из пламени и льда, Наклонясь, уводит её ось. 31 Вот, злодейством лютым обезличена, Невместима совестью земной, Непробудной теменью опричнина Заливает всё передо мной. И спускаюсь, медленно, как дух, Казнь подглядывающий в аду, Лестницею, узкою для двух, В Александровскую слободу. 32 Не пугайся. Да и чем на свете я Ужаснул бы тех, кому насквозь Через мрак двадцатого столетия Наяву влачиться довелось? И задача книги разве та, Чтоб кровавой памятью земли Вновь и вновь смущалась чистота Наших внуков в радостной дали? 33 Но он сам, ночами в голой келии Не встававший до утра с колен, Чтобы утром снидить в подземелие, Где сам воздух проклят и растлен — Он тревожил с детства мой досуг, Ибо тайна, замкнутая в нём, — Ключ от наших всероссийских мук, Наших пыток стужей и огнём. 34 Вот он сходит, согнут в три погибели, Но всевидящий, как сатана, Уже зная: на углях, на дыбе ли, На крюке ли жертва подана? Ноздри вздрагивают. Влажный рот Приоткрыт в томительной тоске, И мельчайшей изморосью – пот На устало вдавленном виске. 35 Скажешь — век? эпоха? нравы времени? Но за десять медленных веков Самой плотной, самой русской темени Иоанн — единственный таков. Ни борьба за прочность царских прав, Ни державной думы торжество Не поставят рокового "прав!" На немых синодиках его. 36 Не падёт на людобийства лютые Дальний отсвет мощного ума: Из-под глыбы, сдвинутой Малютою, Только тьма клубится, только тьма. Только тьма — а в ней растущий гул, Присвист, посвист и победный клик, Будто пленник сбросил и швырнул Груз запретов, вер, цепей, вериг. 37 Сам мучитель, знаком уицраора Отражённый в шифре этих строк, Не облёк бы столь всеобщим трауром Русский север, запад и восток. Что ему? Верховнейшая цель Его жажды и могучих дел — Расширять державу-цитадель За черту, за грани, за предел. 38 Но всё мало капищ и осанн ему, Слишком мелки алые ручьи, И алканью крови неустанному Учит он вместилища свои. То алканье — ключ от тайников, Непроглядных, как подземный грот; Это — хищный, неотступный зов В каждом "я" таящихся пустот. 39 Нет, не даром вера дедов жаркая Облекла в виденье опыт свой: Как несутся, порская и каркая, Кони-вороны по-над Москвой, Точно Всадница, бледней чем смерть, В маске чёрной, кажет вниз, на храм, И бичом, крутящимся как смерч, По Успенским хлещет куполам. 40 Сон ли? быль?.. Откуда ты, наездница? Наважденье? омрак? ведовство? Ты, чей образ неотступно грезится Летописцам времени того?.. А внизу, в тиши своих хором, Став как воск от гложащей тоски, Множит царь опричным колдовством Твоих буйных конниц двойники. 41 Оборвётся в доме дело всякое, Слов неспешных не договорят, Если чёрной сбруей мерно звякая Пролетит по улице отряд. Врассыпную шурхнет детвора, Затрясётся нищий на углу, И купец за кипами добра, Словно тать, притихнет на полу. 42 В шуме торжищ, в разнобойном гомоне Цвет сбегает с каждого лица, Если цокнут вороные комони По настилу ближнего крестца. В кабаках замолкнет тарнаба, В алтаре расплещется сосуд И в моленных княжеских — до лба Крестный знак персты не донесут! 43 Вскочат с лавок, кто хмелел на празднике, И с одра — кто в лихоманке чах, Если, молча, слободою, всадники Мчатся мимо в чёрных епанчах. Прыть былую вспомнят старики, Хром — костыль отбросит на бегу, И у баб над росстанью реки Перехватит дух на берегу. 44 В землях русских след нездешний выбили Не подковы ль конницы твоей, Велга! Велга! призрак! дева Гибели! Угасительница всех огней! Разрушительница очагов! Мгла промозглая трясин и луж! Сыр-туман ямыг и бочагов И анафематствованных душ!.. 45 Раздираем аспидами ярости, Только кровью боль свою целя, Приближается к пустынной старости Черновластник смолкшего Кремля. Вей метелью, мутно-белый день, Ширь безлюдных гульбищ пороши, Мчи в сугробья дальних деревень Мерный звон за упокой души: 46 О повешенных и колесованных; О живьём закопанных в земле; О клещами рваных; замурованных; О кипевших в огненной смоле. За ребят безотчих и за вдов; За дома, где нынче пустыри; За без счёта брошенных с мостов В скорбном Новгороде и Твери. 47 Об отравленных и обезглавленных! О затравленных на льду зверьём! По острогам и скитам удавленных, Муки чьи в акафистах поём; И по ком сорокоустов нет — Отстрадавшихся по всей Руси, — Боже милостивый! Боже-Свет! Имена их только Ты веси. 48 Но помины — разве заглушат они Тёмный шорох шепчущихся толп? Сваи царства пышного расшатаны И подточен благолепный столп. И давно уж над судьбой царя Догорел нерукотворный свет: Отблеск пурпура и янтаря Снял с помазанника Яросвет. 49 А по избам, теремам, по девичьим, В городки, в поля, в лесную крепь: — Братья! страшно! Царь убил царевича! Рвётся, рвётся Рюрикова цепь!.. Рвётся, да. И прямо в очи всем Взглядывает всенародный Вий, Недвижим, неумолим и нем — Непреложный фатум тираний. 50 И уже над вестниками новыми Уицраор трудится внизу, Чтоб сумело царство с Годуновыми Перемочь расплату и грозу. И, уже никем не охранён, Предоставлен року своему, Скоро отрок углическим днём Слабо вскрикнет в дальнем терему. 51 Друг мой! спутник! Режущими гранями По стиху всё ниже сходим мы. Больно быть в мечте и в жизни странником По кругам национальной тьмы! Как устал я от подмен и зол На российской сбивчивой тропе, От усобиц, казней, тюрьм, крамол, От безумных выкриков в толпе! 52 Удалиться б в радость песнопения О просторах, брезжущих вдали, О приходе праведного гения, Светоносца, в ночь моей земли! О любви; о расторженьи уз; О скончаньи тираний и царств; О планете, сплавленной в союз Совершеннейших народоправств. 53 Над снегами горных стран Истории Блещет пик — вершина новых дней: Всё, что было, всё, что есть, — предгория К выси той и к Солнцу солнц над ней. Вижу срок, предызбранный уже, Отдалённую его зарю И на предпоследнем рубеже О взыскуемом заговорю. 54 Но не отрекусь от злого бремени Этих спусков в лоно жгучих сил: Только тот достоин утра времени, Кто прошёл сквозь ночь и победил; Кто в своём бушующем краю Срывы круч, пустыни пересёк, Ртом пылающим испив струю Рек геенны — и небесных рек. 55 Может быть, столь пепелящим опытом Не терзалась ни одна страна, Гиком, голком, трубным рёвом, топотом Адских орд из века в век полна. Горек долг наш — этот гул и вой Претворять в гармонию, в псалом, И не скоро отсвет заревой Заблестит над сумрачным стихом.

Часть третья. ИТОГ

1 Зла, как волк, над градом ночь безлунная, По дворам — собачьих свор галдёж. Эка тьма!.. Везде болты чугунные, И от дома к дому не пройдёшь. По Кремлю, где лужи невпролаз, Бродит стража, слушая тайком: Льётся клирный, многоскорбный глас Из царёвых холеных хором. 2 Чёрным хором иноков соборован, Сам отныне в чёрном клобуке, Удаляясь с каждым мигом, скоро он Поплывёт по огненной реке. Он гниет. Он раньше смерти сгнил. Всё слилось в один открытый струп. Он кричит. Он из последних сил Свой приказ выталкивает с губ. 3 Всем церквам, монастырям, обителям — Не приказ, — предсмертная мольба: Заступиться перед Искупителем За него, смердящего раба! Цок подков... звон сбруи... бубенцы... От дворца ширяя на крестцы, Мчатся вскачь, в галоп, во все концы По дорогам царские гонцы. 4 И с суровостью, без величания, Строго-чистым, древним языком Молит Русь за душу — о скончании Непостыдном, праведном, святом. И, смиренно забывая гнев, Зажигают в храмах огоньки Троице-Сергиево, Суходрев, Туров, Галич, Муром, Соловки. 5 Нет: бессильны дольние моления! Не смягчить небесного Судью! Всё горчей метанье и томление У преддверья к инобытию. Цок подков... звон сбруи... бубенцы... От дворца ширяя на крестцы Снова мчатся в дальние концы Воли царской новые гонцы. 6 Зыбкой вестью, странною, несбыточной, Будоражат вековую ночь: — В каждой келье, в каждой башне пыточной Крючья, смолу, дыбы, угли — прочь! Если кто влачим на плаху — жизнь! Тем, кто ждал суда напрасно, — суд! Пусть без жалоб, гнева, укоризн За него моленья вознесут!.. 7 Но огромна сумрачная родина, Широка Россия, широка: Половодья, поймы да разводины, А над ними — только облака. Переправы, судры, ледостав, От свечи — пять суток до свечи... Месяцами до иных застав Передачей бешеной скачи!.. 8 Смерть не медлит. Чуть недужье зажило — Внутрь, в утробу входит смерть огнём: Треплет чрево, рвёт, кусает заживо, Разгрызает утром, ночью, днём. Рот — как язва. Только из зениц — Взор, как вопль: — Заступница! спаси! Отпереть запоры всех темниц! Волю узникам — по всей Руси!.. 9 Но гонцы с подково-гулким топотом Больше вдаль не ринутся впотьмах: "Уж отходит..." — шелестит по слободам. "Еле дышит..." — шёпот в теремах. "Вспомнил первую царицу... Ш-ш-ш! Анастасьюшку зовёт в бреду..." И вступает молча в спальню тишь, Своих прав дождавшись в череду. 10 Эта тишь сурова, как начальница, И непрекословна, как затвор. Сквозь неё Великая Печальница Не опустит дивный омофор. Лишь касанье чьей-то белизны На мгновенье тишит жар в крови: Это — руки молодой жены, Это — отблеск молодой любви. 11 — Ты ли, ты, краса моя венчальная? Мать Ванюши... помоги хоть ты!.. — Нет ответа. Лишь глаза печальные С близкой-близкой, тёплой высоты. С ней предвечно был он обручён. К ней склонялся, как в степи к ручью. Это видел прежде всех времён В незапамятной дали, в раю. 12 И тогда взошло воспоминание: Град во славе... синие поля... Солнце Мира в ясном надстоянии Над венцом Небесного Кремля. Лишь мгновенье... Он сходил во тьму, К беспристрастно-чёткому суду, И душа открылась одному, Одному: бездонному стыду. 13 В этот час десницею суровою Сердце духа вынул Яросвет: Оно вспыхивало, всё багровое, Как светильник, в коем масла нет. Одному из солнечных сынов Дал Судивший праздный факел тот, Чтоб его зажечь навеки вновь От верховного Огня высот. 14 И легла дорога искупления, Вдаль и вдаль, по каменному льду, В мглу немыслимого отдаления, К миллионолетнему труду. Как постиг бы наш трёхмерный ум Этот путь развенчанных монад, Тех морей чугунно-мёртвый шум? Тех светил лилово-чёрный взгляд?.. 15 Дух лежал, как труп. Но мерно-длящийся Суд вершился — и темнела ширь: Кровь духовную — эфир струящийся — Уицраор пил, как нетопырь. И по жилам царства, в плотной мгле, Потекла, мешаясь, злая кровь С кровью тех, кто строил на земле Это царство, и построит вновь. 16 И тогда над духом четвертуемым Грозный суд свершился до конца: К телу духа — к мозгу и ко рту ему — Никла Велга, — темень без лица. А оно рвалось, как чешуя, Распадалось на десятки "я", И помчалось, плача, вопия, По нагой изнанке бытия. 17 Так раскрылась хлябь без отражения, Где ни дна, ни заводей, ни вех... Так вступили в праздное сражение "Я" на "я" — и каждый против всех. Но об этих горестных плодах Ждёт рожденья скорбный стих иной: Он встаёт, метя золу и прах, Он звенит, он свищет надо мной. 18 Не оденешь в эти строфы мерные Из тугой, негнущейся парчи, Ветер Смуты, небо тускло-чермное, В диком поле пьяные смерчи. Не вместят — ни величавый ямб, Ни тяжелокованый хорей Этот лютый, буйный дифирамб Рек, — падор, — пожаров, — пустырей. 19 Взмой же с посвистами, улюлюкая, Зазвени разгульной тарнабой, Рваный стих мой — злой, как многорукая Дева-Ночь над русскою судьбой! Что впитал ты на крестцах дорог, Чем рыдал и пенился мой край — В разнозвучьях, в стыках шатких строк, В разнобоях жалобных отдай! 20 Отдавай набат и звоны мирные, Бражный гул в бездомной голытьбе, Чернецов скорбение стихирное, — Всё, чем Русь шевелится в тебе! А когда клокочущие струи я Всенародных бедствий перейду — Поднимись, звуча как аллилуйя, Как молебен в праздничном саду. Февраль 1951 Владимир


ПРИМЕЧАНИЯ

Пролог. Посмертье Ивана III
Аксамит — византийская плотная узорная ткань сложного плетения с золотой (металлической) нитью. Аксамит напоминает бархат.
Рамена — плечи.

I. Подмена.
Полуустав — старинное письмо, почерк, между уставом и скорописью, переходный, которым стали писать в XIV в.
...Стих о вещем Пимене // В хмуром Чудове монастыре — имеется в виду сцена "Ночь. Келья в Чудовом монастыре" в трагедии А.С.Пушкина "Борис Годунов" (1825).
Аввакум Петрович (1620 или 21 – 1682) — протопоп, защитник русского старообрядчества, автор собственного жизнеописания и посланий; по указу царя Фёдора Алексеевича вместе со своими единомышленниками был сожжён.
Югра — название земель между рекой Печора и Северным Уралом в источниках XII-XVII вв.
Зернь — игральные кости.
Охабень — верхняя долгая одежда, с прорехами под рукавами и с четвереугольным откидным воротом.
Чернотроп
Чароба
Веспер — планета Венера.
Трикирий — подсвечник для трёх свечей.
Цата — драгоценная подвеска на иконе.

II. Отступничество.
Домострой — памятник древнерусской литературы XVI в.: здесь имеются в виду правила общежития, основанные на этой книге.
Струги — здесь: лодки.
Ясак — подать.
Шни — старорусское слово "шни" имело два значения: слухи; товарищи по шайке, по ватаге (примечание Д.Андреева).
Анастасия Романовна (?-1560) — московская царица, первая жена Ивана Грозного.
Адашев Алексей Фёдорович (?-1561) — сподвижник Ивана Грозного, впоследствии попавший в опалу и умерший под стражей.
Давид (конец XV в. – около 950 г. до н.э.) — царь Израильско-Иудейского государства.
Веельзевул (Вельзевул) — "князь бесов", одно из имён Сатаны.
...Опустил глаза митрополит. — Поэтическая вольность: в действительности депутацию 1564 г. возглавлял не митрополит, а архиепископ Новгородский (примеч. Д.Андреева).
Синодик — книга с записями имён умерших для поминовения их во время богослужения.
Малюта — Скуратов-Бельский Григорий Лукьянович (?-1573) — сподвижник Ивана Грозного, один из организаторов опричного террора. см. РМ.
Комони — кони.
Крестец — перекрёсток.
Тарнаба — род восьмиструнной балалайки (примеч. Д.Андреева).
Епанча — старинная русская одежда (упоминается с 12 в.), длинный широкий парадный или дорожный плащ.
Бочага — глубокая лужа, колдобина, ямина, залитая водою.
Веси — ведаешь; знаешь.
Годунов Борис Фёдорович (1552-1605) — русский царь, избран на земском соборе 1598 г. после умершего сына Ивана Грозного Фёдора Ивановича. После смерти царя Бориса на трон взошёл его сын Фёдор, но 7 июня 1605 г. в результате восстания горожан Москвы был убит.
...Отрок углическим днём... — имеется в виду сын Ивана Грозного Дмитрий (1582-1591). Погиб при неясных обстоятельствах. Согласно результатам официального расследования, проведённого В.И.Шуйским — из-за несчастного случая.

III. Итог
Соборование — одно из семи таинств православной церкви, которое совершается над больными.
Ледостав — пора замерзания рек.
Мать Ванюши — царица Анастасия; Ванюша — Иван Иванович (1554-1582), сын Ивана Грозного, убитый отцом.