<<<

Даниил Андреев

  <<<

Глава вторая поэтического ансамбля
«РУССКИЕ БОГИ»

 

СИМФОНИЯ ГОРОДСКОГО ДНЯ

 


ЧАСТЬ ПЕРВАЯ. БУДНИЧНОЕ УТРО

Ещё кварталы сонные дыханьем запотели; Ещё истома в теле дремотна и сладка... А уж в домах огромных хватают из постелей Змеящиеся, цепкие щупальцы гудка. Упорной, хроматическою, крепнущею гаммой Он прядает, врывается, шарахается вниз От "Шарикоподшипника", с "Трёхгорного", с "Динамо", От "Фрезера", с "Компрессора", с чудовищного ЗИС. К бессонному труду! В восторженном чаду Долбить, переподковываться, строить на ходу. А дух ещё помнит свободу, Мерцавшую где-то сквозь сон, Не нашу — другую природу, Не этот стальной сверхзакон. И, силясь прощально припомнить, Он в сутолоке первых минут Не видит ни улиц, ни комнат, Забыв свою ношу, свой труд. Но всюду — в окраинах от скрипов трамвайных Души домов рассвет знобит, И в памяти шевелится, Повизгивает, стелется Постылая метелица Сует и обид. Гремящими рефренами, упруже ветра резкого, Часов неукоснительней, прямей чем провода, К перронам Белорусского, Саратовского, Ржевского С шумливою нагрузкою подходят поезда. Встречаются, соседствуют, несутся, разлучаются Следы переплетённые беснующихся шин, — Вращаются, вращаются, вращаются, вращаются Колёса неумолчные бряцающих машин. Давимы, распираемы потоками товарными, Шипеньем оглашаемы троллейбусной дуги, Уже Камер-Коллежское, Садовое, Бульварное Смыкают концентрические плавные круги. Невидимо притянуты бесплотными магнитами, Вкруг центра отдалённого, покорно ворожбе Размеренно вращаются гигантскими орбитами Тяжёлые троллейбусы мелькающего Б. Встречаются, соседствуют, несутся, разлучаются, Нагрузку неимоверную на доли разделя, Вращаются, вращаются, вращаются, вращаются Колесики, подшипники, цилиндры, шпинделя. Штамповщики, вальцовщики, модельщики, шлифовщики, Учётчики, разметчики, курьеры, повара, Точильщики, лудильщики, раскройщики, формовщики, Сегодня — именитые, безвестные вчера. Чётко и остро Бегает перо В недрах канцелярий, контор, бюро. Глаза — одинаковы. Руки — точь-в-точь. Мысли — как лаковые. Речь — как замазка... И дух забывает минувшую ночь — Сказку, Могучую правду он с жадностью пьёт В заданиях, бодрых на диво, Он выгоду чует, и честь, и почёт В сторуком труде коллектива. Он видит: у Рогожского, Центрального, Тишинского, И там — у Усачевского — народные моря: Там всякий пробирается вглубь чрева исполинского, В невидимом чудовище монаду растворя. Витрины разукрашены, те — бархатны, те — шёлковы, (От голода вчерашнего в Грядущее мосты), Чтоб женщины с баулами, авоськами, кошёлками Сбегались в говорливые, дрожащие хвосты. А за универмагами, халупами, колоннами Пульсирует багровое, неоновое М, Воздвигнутое магами — людскими миллионами, Охваченными пафосом невиданных систем. Там статуи с тяжёлыми чертами узурпаторов, Керамикой и мрамором ласкаются глаза, Там в ровном рокотании шарнирных эскалаторов Сливаются несметные шаги и голоса. Часы несутся в ярости. Поток всё полноводнее, Волна остервенелая преследует волну... Поигрывает люстрами сквозняк из преисподней, Составы громыхающие гонит в глубину. Горланящие месива вливаются волокнами Сквозь двери дребезжащие, юркнувшие в пазы; Мелькающие кабели вибрируют за окнами, Светильники проносятся разрядами грозы... Встречаются, соседствуют, несутся, разлучаются, С невольными усильями усилья единя, Вращаются, вращаются, вращаются, вращаются, Колёса неустанные скрежещущего дня. И всё над-человеческое выхолостить, вымести Зубчатою скребницею из личности спеша, Безвольно опускается в поток необходимости Борьбой существования пленённая душа.

ЧАСТЬ ВТОРАЯ. ВЕЛИКАЯ РЕКОНСТРУКЦИЯ

В своём разрастании город неволен: Им волит тот Гений, что вёл в старину Сквозь бронзовый гул шестисот колоколен К Последнему Риму — Москву и страну. Но праздничный гул мирового призванья Нечаянным отзывом эхо будил В подземных пустотах и напластованьях, В глубинном жилье богоборственных сил. В своём разрастании город не волен: Так нудит и волит нездешняя мощь, Клубясь и вздуваясь с невидимых штолен, Некопаных шахт и нехоженых толщ. Как будто, пульсируя крепнущим телом, Тучнеет в кромешном краю божество, Давно не вмещаясь по древним пределам Сосуда гранитного своего. Давно уж двоящимся раем Влеком созидающий дух: Он яростью обуреваем, Борим инспирацией двух. Враждующим волям покорны, В твореньях переплетены, Мечты отливаются в формы Великой и страшной страны. И там, где сверкали вчера панагии И глас "Аллилуйя!" сердца отмыкал — Асфальтовой глади пространства нагие Сверкают иллюзией чёрных зеркал. Стихий пробуждаемых крепнет борьба там, Круша и ломая старинный покой По милым Остоженкам, мирным Арбатам, Кривоколенным и старой Тверской. И, переступая стопой исполинской Покорной реки полноводный каскад, Мчат Каменный, Устьинский и Бородинский Потоки машин по хребтам эстакад. На дне котлованов, под солнцем и ливнем, Вращаясь по графику чётких секунд, Живых экскаваторов чёрные бивни, Жуя челюстями, вгрызаются в грунт. Толпой динозавров подъёмные краны Кивают змеиными шеями вдаль, И взору привычному больше не странны Их мыслящий ход, их разумная сталь. Над хаосом древних трущоб и урочищ, Над особняками — векам напоказ Уж высится — явью свершённых пророчеств — Гигантских ансамблей ажурный каркас. Застрельщиков, мучеников, энтузиастов Доиграна высокопарная роль: Эпоха — арена тяжёлых, как заступ, Чугунных умов, урановых воль. Учтён чертежами Египет, Ампир, Ренессанс, Вавилон, Но муза уже не рассыпет Для зодчих свой радужный сон. Рассудка гранёная призма Не вызовет радугу ту: Не влить нам в сосуд гигантизма Утраченную красоту. Напрасно спешим мы в Каноссу Иных, гармонических лет: Америки поздней колоссы Диктуют домам силуэт. Эклектика арок и лоджий, Снижающийся габарит О скрытом, подспудном бесплодьи Намёками форм говорит. И в бурю оваций, маршей и кликов Век погружает свою тоску, И всё туманней скольженье бликов По мировому маховику. И сквозь жужжанье коловоротов И похохатыванье электропил, Встают колонны, встают ворота И заплетается сеть стропил. Уж аэрограф, как веер, краской Шурша обмахивает любой фасад, Чтоб он стал весел под этой маской: Тот — бел, тот — розов, тот — полосат. Во вдохновении и в одержании, не видя сумерек, не зная вечера, Кружатся ролики, винты завинчиваются и поворачиваются ключи, Спешат ударники, снуют стахановцы, бубнят бухгалтеры, стучат диспетчеры, Сигналировщики жестикулируют и в поликлиниках ворчат врачи. Они неистовствуют и состязаются, они проносятся и разлучаются, В полёте воль головокружительном живые плоскости накреня, И возвращаются, и возвращаются, и возвращаются, и возвращаются — Как нумерующиеся подшипники, детали лязгающего дня. И какофония пёстрых гудов Гремит и хлещет по берегам: Треск арифмометров и ундервудов, Команда плацев и детский гам. За землекопом спешит кирпичник, За облицовщиком — столяры, И детворою, как шумный птичник, Уж верещат и визжат дворы. В казённых классах, теснясь к партам, растёт смена, урок длится, Пестрят карты всех стран света, по тьме досок скрипит мел; В глаза гуннам — рябят цифры, огнём юным горят лица, А в час спорта во двор мчится — в галоп, с гиком — клубок тел. Смешав правду с нагой ложью, зерно знанья с трухой догмы, Здесь дух века мнёт ум тысяч, росток нежный, эфир душ, Чтоб в их сердце кремнем жизни огонь пыла потом высечь, Швырнуть в город живой каплей, в бедлам строек, в стальной туш; Чтоб верным роем, несметной стаей Они спускались — в любые рвы, Громаду алчную ублажая Ометалличивающейся Москвы. Всё крепче дамбы, всё выше стены, Плотней устои, прочнее кров, И слышно явственно, как по венам Державы мира струится кровь. И каждый белый и красный шарик Спешит к заданьям по руслу жил, В безмерных зданьях кружит и шарит, Где накануне другой кружил. И к инфильтратам гигантских мускулов по раздувающимся артериям Самоотверженными фагоцитами в тревоге судорожной спеша, Во имя жизни, защитным гноем, вкруг язв недугующей материи Ложатся пухнущими гекатомбами за жертвой жертва, к душе душа. Пути их скрещиваются, перенаслаиваются, монады сталкиваются и опрокидываются И поглощаются в ревущем омуте другой обрушивающейся волной; Имён их нет на скрижалях будущего, и даже память о них откидывается Обуреваемой единым замыслом, в себя лишь верующей страной. А по глубинным ядохранилищам, по засекреченным лабораториям Бомбардируются ядра тория, в котлы закладывается уран, Чтобы светилом мильоноградусным — звездой-полынью метаистории — В непредугаданный час обрушиться на Рим, Нью-Йорк или Тегеран. И смутно брезжит сквозь бред и чары Итог истории — цель дорог: Москва, столица земного шара, В металл облёкшийся Человекобог. Уже небоскрёбов заоблачный контур Маячит на уровне горного льда, — Блистательный, крылья распластавший кондор, Державною тенью покрыв города. Уж грезятся зданья, как цепь Гималая, На солнце пылая в сплошной белизне: В том замысле — кесарей дерзость былая, Умноженная в ослепительном сне; И кружатся мысли, заходится сердце, Воочию видя сходящий во плоть Задуманный демоном град миродержца, Всю жизнь долженствующий преобороть. И только порою, с тоской необорной, Припомнятся отблески веры ночной — Прорывы космической веры соборной И духа благоухающий зной. Гармония невыразимого лада Щемящим предчувствием крепнет в душе, Ещё не найдя себе формы крылатой Ни в гимнах, ни в красках, ни в карандаше. И — вздрогнешь: тогда обступившие стены Предстанут зловещими, как ворожба, Угрюмыми чарами тёмной подмены, Тюрьмой человека — творца и раба.

ЧАСТЬ ТРЕТЬЯ. ВЕЧЕРНЯЯ ИДИЛЛИЯ

Шесть! — Приутихают конторы. К лифтам, трамваям, метро — напролом!. А сверхурочники, с кислым взором, Снова усаживаются за столом. В красные от лозунгомании стены, К незамедляющимся станкам, Хмурые волны вечерней смены Льются сквозь производственный гам. По министерствам, горкомам, трестам Уже пошаркивает метла, Хлопают дверцы с прощальным треском, И засыпают в шкафах дела. И вот уже — оранжев, пурпурен и малинов, Гладя глыбы набережных тёплою рукой, Самый лучезарнейший из добрых исполинов Медленно склоняется над плавною рекой. Юркают по зеркалу вертлявые байдарки, Яхты наклоняются, как ласточки легки... Ластятся прохладою ласкающие парки, Яркими настурциями рдеют цветники. С гомоном и шутками толпясь у сатураторов, Дружески отхлёбывают пенистый оршад Юноши с квадратными плечами гладиаторов, Девушки хохочущие платьями шуршат. Влажной дали зов Нежно бирюзов, Холодно глубок у розовеющих мостов. Трамвайчики речные бульбулькают, пышут, Отблески и зайчики по майкам рябят... Гуторят, притопатывают, машут, дышат Вдоль палуб конопатых стайки ребят. Издали им мраморный марш барабанят И шпилем золоченым затеняют асфальт Сверкающие горы высотных зданий И контуры университетских Альп. Там, у причалов, у всех станций, у плит спусков, в песке пляжей, Где луч солнца завёл танцы, где весь воздух молвой полн — Пестрят вскрики, бегут пятки, спешат руки забыть тяжесть, С плотвой шустрой играть в прятки, дробить струи и бег волн. В тени парков зажглись игры. Как мёд, сладки в кафе морсы, И бьёт в сетку баскет-бола с сухим шарком смешной мяч, Гудут икры, горят щёки, зудят плечи, блестят торсы: То — бес спорта, живой, юркий, всю кровь в жилах погнал вскачь. Закатом зажигаются развесистые кроны, Оркестры первых дансингов, дрожа, льют трель, Качелями, колёсами шумят аттракционы, Моторы карусельные жужжат, как дрель. Броситься колдобинами гор американских, Ухая и вскидываясь — вниз, вверх, вбок, Срывами и взлётами, в тележках и на санках, Сцепливаясь судорожно в клубок: — Мой Бог... — Сев на деревянную раскрашенную свинку, Мерно, по спирали убыстрять свой бег, В головокружении откинувшись на спинку, Чувствуя, как ветер холодит щур век; Вспархивать на цыпочках "гигантскими шагами", Точно поднимаемый крылом вьюг лист; Взвихриваться ломкими, зыбкими кругами В воздух, рассекающий лицо, как хлыст; Празднуя советский карнавал, вверх круто Взбрасываться в небо, утеряв весь вес; С плавно раздуваемою сферой парашюта Рушиться в зияющий провал, как бес!.. Чтобы кровь тягучая — огнём горела, Чтобы всё пронизывал, хлестал, бил жар; Чтобы, наслаждением подхлёстывая тело, Ужас заволакивал мозги, как пар!.. Тешатся масштабами. Веруют в размеры. Радуются милостям, долдонят в барабан... Это — нянчит отпрысков великая химера, Это — их баюкает стальной Левиафан. Прядают, соседствуют, несутся, возвращаются, Мечутся, засасываясь в омут бытия, Кружатся, вращаются, вращаются, вращаются Утлые молекулы чудовищного Я. А в нелюдимой Арктике, в летней её бессоннице, Мгновенно уподобляясь космическому палачу, Разрыва экспериментального фонтан поглощает солнце, Как буйствование пожара — беспомощную свечу. Но лишь по секретным станциям, в почтительном отдалении, Поёрзывают уловители разломов коры и гроз, Да рёвом нечеловеческим ослепнувшие тюлени Приветствуют планетарный научный апофеоз. Город же, столица же — как встарь длит жизнь. Вечер! развлекай нас! весели! взвей! брызнь! В ёкающем сердце затаив жуть томную, приятно-газированный испуг, зноб, чад, Сотни голосящих седоков в муть тёмную, вот, по узкой проволоке, путь свой мчат. Оттуда — на мгновение, внизу, вся в пламенных сияньях несосчитанных — Москва, наш рок, В дни горя, в ураганах и в грозу — страж каменный, в годину же хмельного торжества — наш бог. Она — в бегущих трепетах огней, фар иглистых, в прожекторах шныряющих, в гудках сирен, И полумаской дымною над ней пар зыблется от фабрик, стадионов, эспланад, арен. И кажется — в блаженстве идиллии вечерней, Что с этим гордым знаменем — все беды хороши, И вычеркнута начисто из памяти неверной Тоскующая правда ночной души.

ЧАСТЬ ЧЕТВЁРТАЯ. ПРОРЫВ

В знак Гончих Вполз месяц. День кончен — Бьёт десять. Бьёт в непроглядных пространствах Сибири. Бьёт над страной. Надо мной. Над тобой. И голосами, как чёрные гири, В тюрьмах надзор возвещает: – От-бой! – В Караганде, Воркуте, Красноярске, Над Колымою, Норильском, Ингой. Брякают ржавые рельсы, по-царски В вечность напутствуя день прожитой. Сон разве?.. Тишь... Морок... Длит праздник Лишь город. Вспыхнут ожерелья фонарей вдоль трасс Музыкой соцветий небывалых. Манят вестибюли: у дверей — блеск касс, Радуга неоновых порталов. Пряными духами шелестит шёлк дам, Плечи — в раздувающихся пенах... Брызжет по эстрадам перезвон всех гамм И сальто-мортале — на аренах. Встанет попурри, как балерина, на носок, Тельце — как у бабочки: весь груз — грамм, — Будто похохатывает маленький бесок: Дранта-рата-рита, тороплюсь к вам! А ксилофон, бренча, Виолончель, урча, И гогоча, как чёрт, кларнет Воображенье мчат В неразличимый чад, Где не понять ни тьму, ни свет. Там попурри — дзинь-дзень, И на волну всех струн Взлетает песнь, как челн, как флаг, Что никогда наш день Ещё не был столь юн, Столь осиян, столь полн, столь благ. Звенит бокал дзынь-дзень, Узоры слов рвёт джаз, Колоратур визг остр и шустр, — Забыть на миг злой день, Пить омрак чувств хоть час В огнях эстрад, и рамп, и люстр! Но и с эстрад сквозь дзонн От радиол, сцен, рамп, В ушах бубнит всё тот же миф, Всё тот же скач, темп, звон, И тридцать лет мнёт штамп Сердца и мозг, цель душ скривив. Ни шепотком, ни вслух, Ни во хмелю, ни в ночь Средь тишины, с самим собой, Расторгнуть плен невмочь, Рвануть из пут свой дух, Проклясть позор, жизнь, тьму, ложь, строй. И только память о тщетных жертвах Ещё не стёрта, ещё свежа, Она шевелится в каждом сердце, Как уголь будущего мятежа. Но музыка баров от боли мятежной Предохраняет... эстрада бренчит... Мерно... льют вальсы... ритм плавный... и нежный... Плавно... все пары... ток пламенный... мчит: Жаркий! пульс танца! тмит разум! бьёт в жилах, Арки зал шумных слив в радужный круг; Слаще, всё слаще смех зыбкий уст милых, Радость глаз юных и сомкнутых рук... Бьёт полночь: Звон с башни. Круг полон... Друг! Страшно! Этих кровавых светил пятизвездье Видишь? Эти глухие предзвучья возмездья Чуешь? Нет. Тихо. Совсем тихо. Лишь "зисы" чёрным эллипсоидом Под фонарём летят во тьму... Кварталы пусты. Дождь косой там Объемлет дух и льнёт к нему. Наутро снова долг страданий, Приказы, гомон, труд, тоска, И с каждым днём быстрей, туманней Ревущий темп маховика. Не в цехе, не у пёстрой рампы — Хоть в тишине полночных книг Найти себя у мирной лампы, Из круга вырваться на миг. Смежив ресницы, в ритме строгом, Изгнав усталость, робость, страх, Длить битву с Человекобогом В последних — в творческих мирах!.. Вон — В славе — Знак Льва. Ночь правит. Бьёт два. Космос разверз своё вечное диво. Слава тебе, материнская Ночь! Вам, лучезарные, с белыми гривами, Кони стиха, уносящие прочь! Внемлем! зажглась золотая Капелла! Вонмем! звенит голубой Альтаир! Узы расторгнуты. Сердце запело, Голос вливая в ликующий клир. Слышу дыханье иного собора, Лестницу невоплощаемых братств, Брезжущую для духовного взора И недоступную для святотатств; Чую звучанье служений всемирных, Молнией их рассекающий свет, Где единятся в акафистах лирных Духи народов и души планет; Где воскуряется строго и прямо Белым столпом над морями стихий Млечное облако — дым фимиама В звёздных кадильницах иерархий... Чую звучанье нездешних содружеств, Гром колесниц, затмевающих ум, — Благоговенье, и трепет, и ужас, Радость, вторгающуюся, как самум!.. Властное днём наважденье господства Дух в созерцаньи разъял и отверг. Отче. Прости, если угль первородства В сердце под пеплом вседневности мерк. Что пред Тобой письмена и законы Всех человеческих царств и громад? Только в Твоё необъятное лоно Дух возвратится, как сын — и как брат. Пусть же назавтра судьба меня кинет Вновь под стопу суеты, в забытьё, — Богосыновства никто не отнимет И не развеет бессмертье моё! 8-22 декабря 1950, Владимир


ПРИМЕЧАНИЯ

I. Будничное утро
Хроматическая гамма — последовательное (восходящее или нисходящее) движение звуков по полутонам.
...От "Шарикоподшипника", с "Трёхгорного", с "Динамо", // От "Фрезера", с "Компрессора", с чудовищного ЗИС — обиходные названия московских заводов и фабрик.
Саратовский вокзал — ныне Павелецкий.
Ржевский вокзал — ныне Рижский.
Камер-Коллежское — правильнее: Камер-Коллежский вал, названный так по устроившей его (1742) Камер-Коллегии, ведавшей государственными доходами и ввозом в Москву товаров.
...Рогожского, Центрального, Тишинского, // И там — у Усачёвского... — названия московских рынков.

II. Великая реконструкция
Великая реконструкция — реконструкция Москвы на основе Генерального плана (так называемый «Сталинский план»); в связи с ней были снесены многие историко-художественные архитектурные памятники и сооружения.
...Борим инспирацией двух... — воздействия через бессознательную сферу: с одной стороны — Демиурга Яросвета, с другой — уицраора, демона великодержавной государственности, Жругра.
Панагия — небольшая икона, которую носят на груди архиереи.
...Каменный, Устьинский и Бородинский... — названия московских мостов.
Каносса — замок в Италии, в котором германский император Генрих IV в 1077 г. вынужден был вымаливать прощение у папы Григория VII.
Аэрограф — прибор для распыления краски сжатым воздухом.
Ундервуд — пишущая машинка.
Инфильтрат — здесь: скопление в ткани чужеродных элементов.
Фагоциты — клетки многоклеточных животных организмов, способные захватывать и переваривать посторонние тела, в частности микробы.
Гекатомба — в Древней Греции — жертвоприношение, состоящее из 100 быков; жестокое уничтожение или гибель множества людей.
Метаистория — см. РМ. «Ныне находящаяся вне поля зрения науки и вне её методологии совокупность процессов, протекающих в тех слоях иноматериального бытия, которые, пребывая в других видах пространства и других потоках времени, просвечивают иногда сквозь процесс, воспринимаемый нами как история.» (Д.Андреев).
Монада — см. РМ. Неделимая, бессмертная самосознающая духовная сущность.

III. Вечерняя идиллия
Сатуратор — аппарат для насыщения жидкости газом; здесь: автомат с газированной водой.
Левиафан — в Ветхом Завете огромное морское чудовище, описываемое как крокодил, гигантский змей или дракон.

IV. Прорыв
Знак Гончих — созвездие Гончего Пса.
Колоратура — быстрые, технически трудные, виртуозные пассажи в пении, содержащие ряд звуков малой длительности.
Человекобог — понятие, духовно противоположное Богочеловеку — Христу; антихрист.
Знак Льва — созвездие Льва.
Капелла — созвездие.
Вонмем (церковнославянск.) — будем внимательны.
Альтаир — альфа Орла, самая яркая звезда в этом созвездии.